Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 63)

Когда они вошли в пролив, весь берег покрылся народом, во главе с его престарелым вождем Ута-Матой.

— Нан! Нан! Нан! — закричали рыболовы, когда лодка врезалась в песок. — Какой-то новый, неизвестный народ украл у нас Нана… Нан стоит теперь на рифе северного острова, и никогда у нас не будет хорошего урожая… Полдня мы сражались с жителями этого острова, но их так много, что мы решили бежать. Война, война им!..

Весть, переданная так убедительно, заставила всех находившихся на берегу окаменеть от ужаса. Рыболовы подошли к вождю Ута, чтобы погромче повторить ему свой рассказ, и жадные слушатели окружили их тесным кольцом…

XXVIII. Флотилия Таори

Целую ночь шли приготовления к большому сражению и были закончены только утром. К отплытию были готовы четыре большие пироги. В каждой из них сидело по двадцати человек — всего восемьдесят человек, здесь были почти все мужчины племени, кроме Уты, который давно уже устарел для войны, и других стариков, непригодных уже ни к чему, кроме ловли мелкой рыбы. А так как они шли сражаться не с людьми, а с духами, то в походе должна была принять участие и колдунья Джуан.

Через два часа после того, как пироги были спущены на воду, все необходимое оружие и провизия были погружены, а еще через час вся эта оригинальная флотилия, с пирогой молодого храброго воина Ламинаи во главе, уже шла на веслах к проливу.

Ветер изменился и дул теперь прямо с юга, и как только они вышли из пролива, паруса, сделанные из матов, распустились.

Четыре длинные пироги быстро понеслись к северу, подгоняемые ветром, течением и веслами, точно соколы, спущенные за добычей.

Через час после отъезда ветер стих, но весла продолжали работать. Перед самым закатом солнца канаки на мгновение перестали грести и закричали и замахали руками по направлению к Острову Пальм, еще далекому, но ясно выделявшемуся на северном горизонте.

Вскоре крылья летевших по направлению к земле чаек начали окрашиваться в алый оттенок заката, а солнце стало быстро погружаться в ярко сверкающее море. Как только оно исчезло и надвинулись сумерки, поднялся южный ветер, и по команде Ламинаи гребцы опустили весла.

До восхода луны еще оставалось много времени, но звезды озаряли путь и давали достаточно света, чтобы можно было рассмотреть буруны на внешнем побережье рифа и голову Нана на ее шесте.

Пироги отыскали пролив в рифе, где стояло пальмовое дерево, согнувшееся, точно уснувший часовой; Ламинаи отдал приказ, паруса спустили, и гребцы снова взялись за весла.

В это мгновение луна выглянула из моря. Отлив только что начался, и на длинной полосе света, исходившего от луны, пироги походили на темные, уносимые волнами листья. Флотилия проплыла через пролив и, почти бесшумно работая веслами, перерезала лагуну, двигаясь все медленней и медленней.

Раздался новый приказ Ламинаи, и, сбросив каменные якоря без малейшего всплеска, пироги тихо заплясали на своих якорных канатах.

Прибывшие были полны отваги и жажды битвы; их мужество, казалось, не мог сломить никакой самый свирепый враг. Если бы канаки шли в атаку на известные им племена, они вытащили бы пироги на берег и громко выкрикивали бы вызов. Но в данном случае они не знали, кто их враг и где они находятся.

Став на якорь, они в смущении испытывали свои копья, снабженные головками из зубов акулы, прислушивались, всматривались при ярком свете луны в эту волшебную страну, на которую они собирались напасть и единственными защитниками которой были беззащитные юноша и девушка да густые деревья, пугавшие непривычных к ним канаков.

Затем лагуна вдруг усеялась головами: вся армия Таори высадилась из своих лодок. Умея плавать, как выдры, воины направились к берегу, оставив в каждой пироге по одному человеку для охраны якорей, и сформировались на побережье.

Навстречу им никто не появился, кроме их собственных длинных теней, начерченных на берегу луной, теней, которые потрясали дубинами и размахивали копьями, грозя своим невидимым врагам.

Молчаливые леса стояли неподвижно, риф за лагуной шептал все одну и ту же весть; ветерок, шевеливший листвой, вдруг ослабел и замер. Под страшной угрозой Таори все, казалось, здесь притаилось и молчало, пока воины не схватили большую раковину Ламбои и не протрубили в нее сигнал войны.

Ревущее, переливающееся эхо отозвалось с берега, с вершины горы из леса, — больше не раздалось ни звука, но эхо было принято суеверными воинами за ответ духов…

В этот вечер Дика охватил крепкий сон. Обычно он редко видел что-либо во сне, когда же это случалось, сны его всегда имели определенное происхождение: это было какое-нибудь сильное впечатление или огорчение, испытанное в течение дня.

Он или пытался зажечь во сне костер, который не хотел разгораться, или лодка, на которой он плыл, давала течь и погружалась в воду под его тяжестью, или отправлялся за бананами, а деревья, на которых они росли, внезапно исчезали. Все сны Дика бывали в этом роде. До этой ночи Катафа никогда не фигурировала в них. Теперь же, в эту ночь, он увидел себя бежавшим за ней с копьем в руке. Он уже почти догнал девушку, но она бросилась в лагуну, обратилась в рыбу и исчезла мгновенно, как серебряная молния.

Тут Дик сразу проснулся, — его слух поразил какой-то непонятный грозный звук — звук большой военной раковины Ламбои. Дик знал все звуки своего мирка, но в пробудившем его звуке было что-то новое, неведомое и враждебное, и он несся с восточного берега, того берега, который вел в неведомый океан.

Звук, наконец, прекратился. Эхо тоже замерло, и ночь снова вернулась к своему глубокому молчанию. Дик, все еще неподвижный, слышал, как риф заговорил первыми волнами отлива, как упал на крышу листик, услышал таинственный шорох краба-разбойника с правой стороны, у стены дома. Затем, встав, он вышел на лунный свет, двигаясь так же бесшумно, как его собственная тень.

У стены дома стояло копье для рыбной ловли. Юноша взял его и стал красться вдоль опушки леса, прислушиваясь, останавливаясь время от времени. Нигде — ничего! Он перевел взгляд на лагуну. Тихое зеркало вод лежало, гладкое и спокойное, отражая в себе мерцающие звезды.

Весь остров как бы говорил: «Здесь нет ничего, кроме того, что ты всегда знал; этот голос был, вероятно, голосом какого-нибудь морского животного, которое приплыло сюда, как та большая рыба, и снова исчезло».

Однако Дик продолжал тревожно прислушиваться.

Но что это? Ветка пошевельнулась… Обернувшись, он увидел меж деревьев Катафу. Она стояла с озаренным луной лицом, протянув к нему руки. Она сделала ему знак следовать за собой и, не говоря ни слова, побежала вперед; Дик машинально последовал за ней.

Ветки задерживали его бег, и большие душистые цветы, похожие на рога охотников, били его по лицу.

Вдруг деревья расступились, открыли лужайку, поросшую скользким мхом. Перебегая через эту лужайку, Дик поскользнулся и упал. Копье выпало у него из рук, и, поднявшись, он опять схватил его и понес в наклонном положении на плече, как нес его во сне.

XXIX. «Дух» Катафы

Опять послышался какой-то странный шум; высоко вскинув голову и опираясь на свое копье, юноша с минуту стоял неподвижно, точно прекрасная мраморная статуя, высеченная рукою великого мастера.

Дик мог расслышать шелест листьев… шаги… они раздавались все громче; Катафа, по-видимому, возвращалась, только почему у нее стала такая тяжелая походка…

Вдруг ветки раздвинулись, и вместо Катафы на ярко озаренную луной лужайку выскочил воин с Таори Ма, с копьем и дубиной в руках, с белевшим, точно белки его глаз, ожерельем из зубов акулы на груди. Ма, гибкий и свирепый, как тигр, пораженный встречей с Диком, остановился перед ним, точно окаменевший.

Два человека, сделавшиеся врагами только по дикому недоразумению и игре судьбы, стояли друг перед другом, не произнося ни слова. Затем Ма слегка отступил назад, прицелился, сделал скачок вперед, но поскользнулся на предательском мху и упал с сердцем, пронзенным собственным копьем, конец которого вышел через спину. Его дубина упала на мшистый ковер, и Дик приготовился повернуться и схватить ее, когда из-за деревьев выскочил Ламинаи в сопровождении своих двадцати воинов. Ма служил авангардом этому отряду.

Дик, не ожидавший такого нашествия, мгновенно повернулся и бросился в бегство. Погрузившись в густую листву, он побежал, с одним только желанием в сердце — уйти из леса, от веток, задерживавших его, от цветов, бивших его по лицу, от бесконечных завес из листьев и скрыться от этих неведомых ему людей. Он бросился вверх, к горе. Его преследователи уже почти могли дотронуться до него рукой, и лужайка звенела от их торжествующих криков. Ведшая в гору тропинка оказалась такой же предательской, как и мох на лужайке. Юноша поскользнулся и упал на одно колено. Его окружили, и он попал в плен.

Через минуту он вскочил на ноги и стоял перед Ламинаи, скрестив руки на груди. Теперь Дик вспомнил, как Керней боялся встречи с людьми. Дик не имел ни малейшего представления о смерти, но ясно сознавал, что погиб, что с ним произойдет то же, что происходит с проткнутой копьем рыбой, и что произойдет это сейчас же.

Взгляд юноши не дрогнул, когда Ламинаи, протянув вперед копье, дотронулся до левой стороны его груди острым концом своего оружия. Ламинаи примерял свой удар, чтобы пронзить врага прямо в сердце. Затем с быстротой молнии он откинул руку назад, чтобы размахнуться… но вдруг выронил копье из руки и упал, отбиваясь от повисшей у него на шее Катафы.