Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 52)

И, несмотря на то, что Остров Пальм, со всей его богатой растительностью, лежал так близко, жители Таори никогда не посещали его.

В плохие сезоны, когда на Таори рыба становилась ядовитой, рыбачьи лодки пускались в путь по несшему их к северу течению и иногда даже плыли вдоль рифа северного острова, но они никогда не причаливали к берегу по трем причинам: высокий остров, с его пустынным лесом и узкой лагуной, казался страшным выросшим на атолле туземцам. В отдаленном прошлом некоторые из них переселились туда со своими семьями, но вернулись не больше чем через три месяца, с удрученным духом, стосковавшись по широкому простору и солнечной, блестящей, как зеркало, лагуне.

Кроме того, уж много лет назад произошла война между двумя племенами канаков, и остатки побежденного племени направились к северу; их настигли и убили до последнего на побережье Острова Пальм, и духи их, согласно поверью, все еще бродили в густых лесах, а духов суеверные жители Таори боялись больше всего на свете.

Наконец, Остров Пальм, в обычное время незаметный простым глазом, иногда, через некоторые промежутки времени, поднимался чарами миража, появляясь на небе, точно картина; «остров же, который мог подниматься таким образом, конечно, был в представлении туземцев местом опасным, которого следовало избегать.

IX. Девочка Чита-Катафа

Двенадцать лет тому назад в лагуну Таори вошло испанское судно «Пабло Пуарец», направлявшееся в Вальпарайзо[32].

Капитана судна звали Валорезом, и с ним на корабле была жена и малютка-дочь Чита.

Судно зашло в лагуну за водой. В то время была засуха, и колодцы Таори оскудели. Кроме того, незадолго до этого искавшие легкой, хотя и рискованной, наживы испанские вербовщики заехали на остров вербовать рабочих и проявили необычайную жестокость и несправедливость. Старик Ута-Мату, вождь племени, жаждал мести и боя с ненавистными европейцами, и вот теперь представился удобный случай.

Ничего не подозревавшие мирные испанские путешественники высадились на берег со своими бочками для воды, но были встречены войсками Ута-Мату, преградившими им путь к колодцам; Валорез и его люди оттеснили их.

Через мгновение на берегу закипел бой. Канаки вытащили из-под матов и щелей в скалах свои кинжалы и пики из зубов акулы и с яростью атаковали своих врагов.

В конце концов испанцы были перебиты все, до последнего человека.

Тогда туземные пироги отправились к судну. Ута-Мату абордировал[33] его со штирборта, а один из воинов, Скру, — с противоположной стороны. На борту было всего шесть испанцев. Они сбили затвор с якорной цепи и пытались распустить паруса, позабыв, что начался прилив, и что ветер дул с бурунов; они работали, как безумные, но все-таки все погибли под копьями туземцев.

Жена Валореза умерла, защищая своего ребенка. Получив по спине удар палицы с коралловым набалдашником, она упала с ребенком на руках, прикрыв его так, что пришлось ее перевернуть, чтобы оторвать от него.

Судно, освободившись от якоря, плыло, увлекаемое отливом и ветром, и как раз в ту минуту, когда Скру поднял ребенка, чтобы с размаху бросить его на палубу, киль судна ударился о подводный риф, поднимавшийся со дна лагуны. Сотрясение заставило юношу поскользнуться на залитой кровью палубе, и он упал. Вождь Ута-Мату подхватил ребенка. Когда Скру поднялся на ноги и попытался схватить свою добычу, он получил в висок удар кулака от старика Ута, который, жестоко отомстив взрослым врагам, угнетателям своего племени, почувствовал жалость к плачущему беззащитному ребенку.

X. Табу колдуньи Джуан

Старый вождь Ута-Мату совсем не подумал, что скажет об этом колдунья Джуан, которая привыкла во всем руководить действиями слабого старика и дурачить его так же, как и всех остальных людей его племени.

Колдунья Джуан, услышав о происшедшем, рассудила так: девочка была дочерью умных белых людей. Несомненно, когда она вырастет, она будет сообразительнее канаков и, вероятно, поймет ее «колдовства» и обманы, которые доставляли колдунье немалую выгоду. Джуан была очень умной женщиной, и она предвидела великую опасность для себя в этой девочке.

«Эта испанка вырастет, наверное, вступит в брак с каким-нибудь юношей-канаком, и у них будут дети. Сколько, быть может, непокорных умов появится тогда, и что, если один из них займет место старого бездетного Уты…» — думала Джуан.

— Нет, ребенок должен быть убит, — заявила колдунья, сидя на корточках в хижине Ута-Мату, в то время как все племя праздновало свою победу.

Хитрая, ловкая женщина сумела так подействовать на слабый ум вождя, что он уже готов был согласиться на то, чтобы Читу задушили, когда внезапно воздух наполнился каким-то шумом и шепотом, сменившимся громким плеском и ревом — ревом дождя, долгожданного дождя, взбивавшего лагуну в пену и смывавшего следы крови с кораллов.

— Ну, что ты теперь скажешь по поводу дурной приметы? — спросил Ута-Мату. — Ребенок этот принес счастье, он дал нам дождь. Возьми девочку, сделай с нею, что хочешь, наложи на нее наговоры или что тебе еще нравится. Но если ты повредишь хотя один волосок на ее голове, я велю задушить тебя веревкой из пандануса и брошу твое тело акулам, Джуан!

— Как тебе будет угодно, — недовольно сказала колдунья, которая не привыкла, чтобы ей перечили, — я сделаю все, что смогу.

Она назвала Читу Катафой, что значит фрегат — птица, перелетающая огромные расстояния. Затем, постепенно, год за годом, стала все больше и больше отделять и удалять девочку от своего племени во всем, исключая речи.

Но каким образом можно изолировать кого-нибудь от остальных людей до такой степени, чтобы, живя, говоря, двигаясь и трудясь вместе, они были бы настолько же далеки друг от друга, как если бы это лицо было окружено стальной стеной?

Это кажется невозможным, но для Джуан это не было невозможным.

Она наложила на Читу самую редкую из всех форм табу[34] — таминан. На Таори были мужчины и женщины, на которых были наложены табу, не позволявшее им дотронуться до шкуры акулы, есть некоторые сорта ракообразных и устриц…

Но страшное табу таминан лишало своих жертв права дотронуться до какого-либо живого существа или подвергнуться его прикосновению.

Джуан действовала на ум девочки с самого раннего ее детства до тех пор, пока табу не укоренилось в ней прочно и не стало неотъемлемой частью всей ее жизни, а уклонение от прикосновений обратилось в моментальный рефлекс. Человек мог бы внезапно протянуть руку, чтобы схватить Катафу или дотронуться до нее, но он встретил бы только воздух; подобно опытному фехтовальщику, она сумела бы уклониться от всякой попытки коснуться ее, хотя бы всего на одну двадцатую дюйма.

Чтобы понять необычайную власть, приобретенную этой идеей над умом Катафы, достаточно сказать, что если бы даже она пожелала бы, чтобы к ней прикоснулся кто-либо, пожелала бы этого от всего сердца, ее желание осталось бы неосуществленным перед непреодолимой преградой подсознательной мысли.

Табу таминан не могло быть положено ни на одного взрослого человека; только пластичным умом ребенка могло оно овладеть со всей силой гипноза и подчинить его себе до самой смерти.

Когда девочке исполнилось семь лет, работа Джуан окончилась, — Катафа была неприкосновенна и навсегда изолирована от всего остального племени.

С того дня, когда Джуан провозгласила ее свободной, ее приняли в племя: мужчины, женщины и дети уже не держались вдали от нее, она общалась с ними, играла с ними, ловила с ними рыбу, говорила с ними, оставаясь для них духом во всем, кроме речи.

XI. Рыбная ловля

Прошло уже около двенадцати лет, как Катафа жила на острове канаков.

Однажды вечером, перед самым закатом солнца, она стояла на морском берегу, ожидая рыбака Тайофу. Они собирались отправиться ловить рыбу за рифом.

Прямая, как стрела, в одежде, состоявшей только из листьев драцены, она стояла на берегу, следя глазами за водами лагуны, где чайки ловили рыбу.

Поблизости несколько девушек-туземок помогали разгружать лодку, приплывшую через лагуну с южного побережья. Они болтали и смеялись во время работы; мускулистые, плосконосые и некрасивые, но полные радости жизни, они представляли странный контраст с испанской девушкой, находившейся в самом расцвете своей красоты. Стройная и грациозная, как молодая пальма, задумчивая и серьезная не по летам, Катафа стояла совершенно отдельно от всех остальных и, казалось, была чужда им как телом, так и душой, — работа колдуньи Джуан не пропала напрасно.

Катафа никогда не дотрагивалась ни до чего, кроме пищи, которую ела, земли, по которой ходила, воды, в которой плавала, работы, которую исполняла. Не касавшаяся ни одного живого существа, она, по-видимому, не имела даже тех простых прав жизни, которые даны были самой скромной из девушек-каначек, среди которых она выросла. Одним из самых странных результатов грозного закона, под которым Катафа жила, была ее полная нечувствительность к опасности.

— О-хэ! Катафа!

К девушке подходил Тайофа, шестнадцатилетний юноша, рослый и сильный, как мужчина. Он нес плетеную корзину, в которой были сложены съестные припасы, несколько молодых кокосовых орехов для питья, а также лески и крючки.

Общими усилиями юные рыбаки столкнули свою лодку на воду. Тайофа поднял парус, чтобы уловить попутный западный ветер, Катафа стала править лодкой при помощи короткого весла. Начался отлив, и они пробрались через пролив в ту самую минуту, когда заходящее солнце озарило далекий западный риф.