Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 53)

Здесь они попали в крупные волны, и, при ветре, дувшем с запада, и последних отблесках зари, сверкавших на их парусе, они поплыли к месту рыбной ловли, лежавшему в трех милях дальше к северо-востоку, — вода там достигала до двадцати футов глубины.

Катафа и ее спутник ехали молча, только изредка перекидываясь двумя-тремя словами, — для того, чтобы править парусной лодкой необходимо большое внимание.

Вдруг Тайофа присел на корточки, уставил глаза на последний отблеск заката, а затем поднял их к показавшимся на небе звездам.

И теперь, словно определив положение лодки по карте и компасу, он собрал парус и бросил глыбу обрубленного коралла, заменявшую обычный якорь. Лодка весело закачалась на волнах.

Пока юноша ловил рыбу, девушка наблюдала с тяжелой дубиной в руке и, не теряя ни минуты, глушила рыбу, как только она попадалась на крючок.

Прошел час, в продолжение которого рыболов вытащил всего несколько мелких рыбок.

— Хорошей рыбы нет здесь, — проговорил Тайофа, — но кто знает, до зари, быть может, она сюда и подойдет…

— Лучше на заре, чем совсем ее не будет, — докончила его мысль девушка, — но дело не в рыбе. О-хэ, Тайофа! Нам следовало бы подождать, пока луна увеличится, и тогда выезжать на рыбную ловлю.

Прошло еще несколько часов, и, наконец, терпение рыболовов вознаградилось. Леса быстро развернулась, и юноша, приказав Катафе держать в равновесии лодку, стал вытаскивать свою добычу в то время, как огромная рыба отбивалась изо всех сил. Она то бросалась вперед так далеко, что нос лодки прыгал под якорным канатом, то возвращалась зигзагами к корме.

Теперь рыболовы уже могли рассмотреть, как она то бьется под поверхностью воды, то взбивает озаренную звездами воду в пену; она уже была у борта лодки, и Тайофа кричал Катафе, чтобы она готовилась оглушить рыбу палкой, когда внезапно стало совсем темно, и на лодку вдруг налетел шквал.

Увлеченные своей работой, они и не заметили, как надвигалась буря; потоки дождя и сильный ветер обратили их к действительности.

Тайофа бросил лесу, которая сейчас же развернулась, и бросился к рулевому веслу. Он намеревался держать лодку по течению, но якорный канат разорвало, и лодка каким-то странным образом вдруг понеслась против ветра, кормою к яростным волнам.

Причиной этого была барракуда[35]. Конец лесы был привязан к носу лодки, и огромная рыба, плывшая к северу по течению, буксировала их.

С последним ревущим потоком дождя шквал пронесся, и вновь на небе появились звезды, озарив бурлящее море и лодку…

Катафа огляделась… Тайофы в лодке больше не было! Очевидно, громадная волна, почти залившая лодку, унесла его в океан.

Девушке некогда было размышлять об этом, — бурные волны угрожали гибелью и ей самой.

Что-то задело ее, точно удар бича. Это был оторвавшийся конец сделанного из мата паруса. Катафа схватила его, прикрепила на место и затем, когда ветер надул его, принялась править лодкой.

Леса сильно дернула и внезапно ослабла: она или порвалась, или рыба соскочила с крючка.

Повернуть лодку при таких волнах было слишком трудно, а заставить ее идти к югу, к Таори, против ветра, с единственным коротким веслом и неуклюжим парусом, было и совсем невозможно. Катафа хорошо знала это, и она ухватилась теперь за весло с одной только целью: не дать маленькому суденышку перевернуться.

XII. Лодочка в океане

На заре ветер ослабел до легкого бриза, и волнение слегка улеглось. Когда яркая заря разгорелась на востоке и дута солнца разорвала линию горизонта, Катафа вспомнила о корзине с провизией, лежавшей на дне лодки, и раскрыла ее.

Пока она ела, глаза ее бродили по линии горизонта… Но все усилия ее уловить знакомые очертания родного атолла были тщетны. Нигде ничего не было видно, кроме набегавших голубых волн. Далеко к западу лежали острова Паутому, с рифами, бурунами, позади лодки — остров Таори, а за ним пустынное море тянулось до Гамбиэров; к востоку, в тысяче или больше миль, лежали берега Южной Америки, к северу находился Остров Пальм и Великий океан вплоть до Маркизских островов…

В течение всего долгого дня кругом царило глубокое молчание. Это новое явление, которому Катафа не могла подобрать названия, почти угнетало ее. Она жила с вечным шумом прибоя в ушах; шум этот стал частью ее мира, как земля под ее ногами, и теперь, когда его не было, она растерялась.

Случайное хлопанье паруса, шепот и плеск волн под носом лодки, шипение пены, когда нос лодки разбивал волны, — все эти звуки казались ей какими-то странными среди окружающей тишины.

Поднявшись на ноги при последней вспышке заката, девушка напрягла зрение… — нигде ничего. Раз ей показалось, что на увидела какую-то точку, выделявшуюся на далеком горизонте, но разобрать, была ли это земля или крыло чайки, она не смогла. Только с наступлением мрака и ночи ветер совсем замер, и настал мертвый штиль. Присев на дно лодки, Катафа положила голову на скамью и закрыла глаза.

Она проснулась на заре, когда вся восточная часть неба алела, точно лепесток огромной розы, на котором утренняя звезда сверкала, точно росинка. Слабое дуновение ветерка с севера принесло с собой шепот, знакомый шепот прибоя… На одну секунду, когда девушка только что открывала глаза, картина Таори предстала перед ней. Значит, ночью ветер переменился, и ее отнесло назад?..

Поднявшись на ноги и ухватившись за мачту, Катафа обернулась лицом к ветру, и там, все еще далеко, но уже посылая ей дыхание своих берегов с роскошной растительностью, виднелся остров, который она два раза видела в мираже…

XIII. Робинзоны Острова Пальм

Тринадцатилетнее пребывание на острове изменило Кернея почти так же сильно, как оно изменило и Дика.

Вечно высматривавший какой-нибудь корабль в течение первых трех лет, теперь уже Керней ни за что не покинул бы острова. Он сроднился с этой жизнью, тишиной и покоем, пополнел и поседел.

Ребенок и остров, солнце и спокойная жизнь — все вместе точно сговорились, чтобы произвести в нем такие перемены. Теперь он уже не чувствовал никакого стремления к обществу людей, веселой компании товарищей, к шумной жизни портового города, о которой он раньше всегда мечтал во время дальних плаваний. Оставшись без табаку, в течение многих лет он жевал смолку, которую можно было найти в изобилии в лесу. Жизнь без впечатлений заставила его придумать не мало занимательных и невинных развлечений для себя и для мальчика.

Одним из любимых занятий и того и другого было, как они в шутку говорили, «судостроительство».

Дело началось с того, что однажды, когда Дику было не более семи лет, Керней вырезал ему из дерева маленькую лодочку, чем привел его в неописуемый восторг. Керней был хороший мастер и из любого куска дерева умел сделать что угодно при помощи одного только ножа.

Вскоре ему пришла в голову удачная мысль построить модель погибшей шхуны «Раратонга». Ему понадобилось больше полугода, чтобы закончить эту работу, но в законченном виде модель оказалась удивительно удачной; паруса были сделаны из старой сорочки Лестренджа и оловянный киль из оловянной обертки чайного ящика, которую Керней умудрился расплавить.

Моряк и мальчик отнесли модель на пруд рифа и почти с одинаковым увлечением стали пускать ее по воде. На следующий же день Керней принялся за новую модель, на этот раз модель фрегата[36].

Целые четыре корабля вскоре вышли из доков компании Керней — Дика, и за это время три настоящих корабля подходили к острову. Два китоловных и одна торговая шхуна, нагруженная сандаловым деревом[37].

От китоловных судов Керней тщательно скрылся. Шхуна с сандаловым деревом принеслась в объятиях урагана и разбилась в щепки на рифе. Все находившиеся на ней погибли, а коралловый берег усеялся обменными товарами, кусками материи в количестве, вполне достаточном, чтобы одеть целую деревню, ящиками бус, дешевыми зеркалами, низкопробными ножами, посудой, словом, всем, кроме табаку.

XIV. Гостья с Таори

В утро, когда Катафу после ночной бури несло течением к Острову Пальм, Керней собрался было после завтрака в путешествие по острову.

Матрос несколько минут наблюдал за лагуной, рифом и Диком, поехавшим в лодке на другой берег лагуны, чтобы осмотреть расставленные сети. Затем Керней подтянулся и пошел в дом. Взяв с полки складной нож и мешок, он направился в восточную часть острова, где созрели бананы.

Проходя через лес, Керней все поднимался вверх, пока не добрался до вершины горы, где остановился немного передохнуть, напоминая своей фигурой Робинзона Крузо, стоящего опершись рукой на большую скалу и смотрящего вдаль через океан.

Вдруг Керней затенил глаза рукой от солнца. Далеко в океане чуть колыхалась на спокойных водах небольшая лодка. Ветер, дувший с суши, совершенно стих, и маленький парус висел, не шелохнувшись.

Лодка была не менее, чем в двух милях от берега, и Керней не мог определить на таком расстоянии, был ли в лодке кто-нибудь, или она пустая. Бурая, точно увядший листок на воде, она плыла по течению, которое должно было пронести ее мимо острова. Керней знал это.

С минуту он смотрел, не отрываясь, на это странное суденышко, покинутое на волю волн, затем, повернув обратно, он бросился бежать вниз с горы и назад, через лес, к берегу лагуны. Дик еще был на том берегу, Керней окликнул его и замахал руками. Мальчик, поняв, что он нужен матросу, оставил дело, которым занимался, подбежал к шлюпке и, отвязав ее, переехал через лагуну.