Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 49)

Тела мужчины и женщины были обернуты в чистые простыни и спущены в море, а ребенка взяли на шхуну.

К утру попутный ветер усилился, и «Раратонга» неслась на всех парусах, взбивая отражавшую звезды воду в белоснежную пену.

Боцман Боуерс стоял у рулевого колеса, когда Лестрендж, капитан шхуны, вышел на палубу.

— Ребенок хорошо себя чувствует? — спросил Лестрендж.

— О, мальчик чувствует себя прекрасно. Он просыпался ночью, и я дал ему чашку сгущенного молока с водой. Теперь он на задней штирбортной[11] койке и опять крепко спит.

Было уже совсем светло. Ветер — мягкий, но свежий — надувал паруса, казавшиеся золотыми в горизонтальных лучах восходящего солнца.

Лестрендж погасил огонь на нактоузе[12] и стал ходить взад и вперед по палубе. Вдруг он услышал голоса ребенка и Боуерса, который разговаривал с мальчиком.

Минуту спустя Боуерс появился с завернутым в одеяло младенцем, которого он нежно прижимал к себе своей огромной рукой.

Упитанный, загорелый до черноты, рыжеволосый мальчик громко смеялся и совсем не походил на взятого накануне на борт измученного ребенка.

— Он оттаскал меня за бороду, — сказал Боуерс. — Он силен, как бык, даю слово! Ну, вот, убирайся от меня и поиграй на солнце, как ты привык!..

И он вытряхнул голого младенца из одеяла на палубу.

Все матросы, даже сменившаяся вахта, окружили ребенка.

— Ну же, — кричал Боуерс, — разойдитесь, друзья, и лучше примитесь за дело. Джим, принеси-ка мне старую жестяную купальную лоханку из камбуза[13] и вели Дженкинсу прислать нам полотенце.

Боуерс наполнил лоханку зачерпнутой ведром морской водой и начал намыливать и тереть ребенка губкой. Керней, длиннолицый, неуклюжий морской волк, стоял возле него с полотенцем. Остальные наблюдали на некотором расстоянии.

— А как его зовут? — спросил вдруг Джим.

— Как его зовут! — рассердился Боуерс. — Как же могу я знать, как его зовут? У него нет имени…

Но матросы не унимались.

— Как тебя зовут? Как звали его отца, капитан?

— Если не ошибаюсь — Дик, — да, припоминаю, именно Дик…

— Дик… — подхватил знакомое слово ребенок и засмеялся. — Дик!.. Дик!..

— Так тебе и быть Диком, — сказал Боуерс и, в последний раз выжав губку, добавил: — Ну, а теперь подайте-ка мне полотенце… Вот и готово дело!

Он закончил обтирание и отпустил ребенка, который сейчас же направился к Джиму, почему-то избрав его из всех присутствовавших, обнял его ноги своими маленькими пухлыми ручками и посмотрел вверх в его лицо.

— Итак, твое имя Дик, да? — спросил Джим, отцепляя крошечные ручки и поднимая ребенка на руки, — а как твоя фамилия? Скажи мне твою фамилию, или я выкину тебя за борт, сейчас же выкину тебя за борт…

Матрос стал подбрасывать мальчика на руках, делая вид, что хочет бросить его в море.

— Эм… — закричал Дик, в памяти которого теплые руки Джима, вероятно, смутно пробудили имя его матери Эммелины, так часто подбрасывавшей его. — Эм, эм!

— Ну, и будь Дик Эм, если тебе это нравится, — решил Джим, усаживая мальчика к себе на плечо и отправляясь искать Дженкинса и сгущенное молоко.

II. Крушение шхуны

Прошло несколько ясных, спокойных дней, но вдруг погода переменилась, и подул сильный ветер.

Опытные матросы предсказывали к ночи неминуемый шторм. Весь этот день ветер то поднимался, то затихал, и паруса повисали, как тряпки.

Небо на южной стороне горизонта было зловещее, зеленовато-серое, а солнце село в густые облака, из которых то и дело сверкала молния.

И вдруг, как-то сразу, стемнело. Яркая молния прорезала небо, и раздался оглушительный удар грома.

Одна вспышка молнии сверкала за другой, не успевал смолкать один раскат грома, как раздавался другой. Потом полил дождь, какой бывает только в тропиках.

Ветер все усиливался, волны океана, который всего час тому назад был похож на спокойное озеро, бушевали, налетали на шхуну и точно решили ее потопить.

И вдруг среди рева волн раздался оглушительный треск. Матросы почувствовали легкий толчок, потом опять толчок, но уже более чувствительный. Сначала никто не придал значения этому толчку, но потом оказалось, что в киле[14] образовалась пробоина — вода с громким журчанием стала наполнять судно, которое наклонилось от кормы[15] к носу[16].

Стало ясно, что судно погибло и надо только спасать свою жизнь.

— Все на палубу! — раздалась команда капитана.

Были спущены три шлюпки, и все люди разместились в них.

III. Остров Пальм

Забрезживший рассвет застал потерпевших крушение в открытом море, но совсем близко от какого-то небольшого островка.

— Земля! Земля! — раздался крик вахтенного.

— Ура, ура, остров! — подхватили люди, уже было отчаявшиеся в спасении, и с новыми силами налегли на весла.

Да, это был остров; еще очень, очень далеко, но все же это был он, этот никем не отмеченный, не занесенный ни на одну карту остров, известный, вероятно, только чайкам да китам.

И вот, минута за минутой, остров стал подниматься перед ними из моря. Каждый раз, как шлюпка вздымалась на новой волне, все яснее был виден усеянный чайками риф[17], все ярче и белее сверкала на солнце окаймлявшая его пена, а за рифом все зеленей и свежей становилась листва деревьев, переливавшая темным изумрудом.

Вот уже остров совсем близко…

Опытные глаза моряков усмотрели пролив между рифами и направили туда свои шлюпки. Они стрелою пронеслись через пролив, и великое море куда-то исчезло, превратившись в спокойное, зеркальное, лазурное озеро.

Все смотрели, не отрывая глаз от раскинувшегося перед ними чудесного острова. Стройные кокосовые пальмы[18] выстроились на самом берегу и склонились макушками, глядя в воду, такую прозрачную, что далеко внизу видны были ветви кораллов и стаи рыб на песчаном дне. Дальше виднелась роща пальм и хлебных деревьев[19], перевитых лианами[20] и диким виноградом. Все это, залитое ярким солнцем, было так прекрасно, как в каком-то сказочном волшебном видении.

Шлюпки подошли к берегу, и их вытащили на песчаную отмель.

Все вышли на остров и с удивлением и восторгом осматривались вокруг.

У самого берега под высокой пальмой один из матросов нашел большую гроздь бананов[21], полуизъеденную птицами, полуиспорченную солнцем, очевидно, пролежавшую здесь немало дней. Он наклонился, чтобы рассмотреть ее, и увидел, что стебель был срезан ножом.

— Посмотрите, — закричал он, — ведь ее срезали. Но здесь нет банановых кустов. Пойдемте дальше.

Все пошли по проторенной тропинке, ведшей в гору.

Здесь по склону изъеденной веками скалы, сверкая, ниспадал маленький водопад, терявшийся затем в папоротниках, а вверху, точно огромные канделябры, росли, так похожие на деревья, банановые кусты, высоко вздымая к небу свои зрелые плоды.

— Вот! — сказал Лестрендж. Он указывал на гроздь плодов, кем-то срезанную и брошенную, лежавшую в папоротниках; затем он указал на какое-то высокое дерево с граненым стволом, стоявшее влево, поблизости от них. В дереве торчал топор, очевидно, оставленный там срезавшим бананы.

Станнистрит подошел совсем близко к дереву, взял топор в руку и внимательно осмотрел его.

— Это американский топор, — сказал он про себя. — Неужели же мы как раз на том острове, где жили и выросли эти потерянные дети?

— Смотрите, капитан, — сказал повар, выходя на лужайку, где деревья расступались у берега лагуны, оставляя открытое пространство.

— Я ничего не вижу, — ответил Лестрендж, защищая рукой глаза от солнца.

— Разве вы не видите дома, там у просеки; тень деревьев лежит на нем; он невдалеке от воды, возле той группы деревьев, которая слегка выступает на лужайку.

Вблизи деревьев, окруженная маленьким садиком, в котором росло таро[22], стояла хижина. Хижина была построена из камыша и покрыта листьями пальм. Входное отверстие не имело дверей, и вечерний свет вливался в него, ярко озаряя всю простую обстановку: тщательно и аккуратно свернутые маты[23], деревянную полку, на которой стояли вырезанные из скорлупы кокосовых орехов чашки, лежал клубок тонкой бечевки и старые ножницы. Все было расставлено аккуратно и в порядке. В одном из углов было прислонено несколько копий для рыбной ловли, а в маленькой игрушечной чашке, на самом конце полки, виднелись цветы, когда-то яркие, но теперь увядшие и иссохшие.

Моряки молча стояли перед открытой хижиной, такой доверчивой, такой наивной, столь похожей на птичье гнездо, этой хижиной, построенной потерянными детьми, которых они видели всего несколько дней тому назад.

Выйдя из хижины, моряки обошли почти весь остров и еще по некоторым вещам, найденным ими, заключили, что здесь жили именно те люди, трупы которых они нашли в шлюпке. Ребенок радостно побежал в хижину и потом вдруг принялся плакать без всякой видимой причины, — это еще более утвердило их в мнении, что он здесь раньше жил и ожидал встретить привычные лица.

К радости моряков, их шхуну прибило к рифу, и, хотя с большими трудностями, им удалось перетащить на остров, прежде чем она потонула, все самое необходимое — провизию, белье, инструменты, посуду. И между деревьями, за домом, пришлось построить сарай для хранения всех этих вещей.

IV. Участь отплывших шлюпок

С неделю жили моряки на острове, но нигде на горизонте не показывалось судно, — было ясно, что Остров Пальм, — так они назвали этот остров, — не только необитаем, но и неизвестен судам, и они могли бы прожить здесь всю жизнь, не дождавшись помощи. Надо было спасаться своими силами.