Генри Мэйхью – Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами (страница 53)

В течение этого времени моя одежда поизносилась и стала грязной, ведь за мной некому было ухаживать. Пробыв там семь недель, я отправился в убогую ночлежку на Филд-Лейн в Холборне. Там я познакомился с людьми, которых никогда раньше не видел, и услышал язык, который никогда прежде не слышал. Это было приблизительно в июле 1840 года, а в октябре мне должно было исполниться десять лет. Я жил там недели три и ничего не делал. В конце этих трех недель я был уже совершенно нищ.

Хозяйка пожалела меня как бедного сельского мальчика, получившего хорошее воспитание, и оставила меня еще на несколько дней после того, как у меня кончились деньги. В течение этих нескольких дней я почти ничего не ел, за исключением того, что мне давали некоторые постояльцы, когда ели сами. В то время я часто думал о своем доме в деревне и о том, что делают мои мать и отец, ведь я так и не написал им с тех пор, как ушел из дома.

Иногда меня одолевало искушение написать им и сообщить о своем положении, потому что я знал, что они с радостью пришлют мне денег, чтобы я возвратился домой, но во мне еще жил дух упрямства. Пробыв совершенно без средств два-три дня, я оказался на улице, маленький мальчик в огромном Лондоне без друзей, которые могли прийти мне на помощь, не имеющий ни малейшего представления о способах заработать на жизнь в столице.

Несколько бедных оборванных мальчиков взяли меня в свою компанию: мы вместе спали в темных подворотнях Адельфи (комплекс общественных и жилых зданий в Лондоне, построенный во второй половине XVIII века братьями Адамами. — Пер.). Я часто видел, как мальчики идут следом за пассажирами, когда к пристани Адельфи подходили катера, проезд на которых стоил полпенни. Это была та часть реки, которая находилась почти напротив театра Адельфи. Сначала я не мог понять, что все это значит, но вскоре обнаружил, что после ухода пассажиров у них обычно появлялись один-два носовых платка. В то время в районе Адельфи стоял тюремный фургон без колес, который был сконструирован иначе, чем современные фургоны, и внутри его не было тюремных камер. Мальчики, бывало, брали меня с собой в этот тюремный фургон. Там мы обычно встречались с мужчиной, которого мои товарищи называли Ларри. В то время я знал его только под этим именем. За платки он давал такую цену, какую хотел. Если они отказывались отдавать ему платки за его цену, он по-всякому угрожал им. Он говорил, что сделает так, что другие мальчики выгонят их отсюда и не позволят им больше доставать здесь платки. Если это их не пугало, то он угрожал, что отдаст их в руки полиции, так что в конце концов они были вынуждены отдавать ему платки за ту цену, что он назначал.

Я видел эти платки. Позже я узнал, что они стоили четыре-пять шиллингов, а он их покупал у мальчиков за 9 пенсов каждый.

В то время мальчики были очень добры ко мне и делились со мной тем, что получали, но всегда спрашивали меня, почему я не попробую себя в этом деле сам. Наконец, мне стало стыдно питаться за их счет и не делать ничего самому. Один из мальчиков привязался ко мне больше остальных. Его мы звали Джо Макроу. Потом он был сослан на каторгу, а в настоящее время неплохо устроился в Австралии.

Джо сказал мне, что, когда придет следующий катер и если с него сойдет какой-нибудь человек, у которого, вероятнее всего, есть хороший носовой платок, он даст мне шанс попробовать свои силы. Я помню, когда в тот вечер пришел катер: думаю, это был последний, и было уже около девяти часов. Я увидел, как на берег сошел пожилой господин, а с ним дама. У них была маленькая собачка, которую они вели на веревочке. Прежде чем Джо сказал мне хоть что-то, он уже «провентилировал» карман этого господина, то есть пощупал карман и узнал, что в нем лежит платок.

Он прошептал мне: «Ну, Дик, давай попробуй». И я пошел к этому господину, все время дрожа, а Джо был рядом со мной в темноте. Так мы с ним стали подниматься по крутому холму Адельфи. Джентльмен прошел яблочный лоток (а Джо все время следовал за нами и подбадривал меня) и занялся собакой. Я вытащил у него зеленый носовой платок, который по стоимости был почти такой же, как и черный шелковый. (Их широко используют разъездные торговцы фруктами как шейные платки.) Господин не заметил потери. Мы немедленно вернулись и пошли в фургон, где находился Ларри. И Джо сказал ему: «Это была первая попытка Дика, и ты должен дать ему за него «по полной» (то есть 1 шиллинг 6 пенсов)». После настойчивых уговоров мы получили за него один шиллинг.

После этого я завоевал доверие и в течение нескольких недель считался самым ловким в нашей маленькой шайке: я не пропускал ни одного прибывшего катера и в каждом случае добывал один-два платка. За это время мы привыкли тратить деньги на сладости и фрукты и часто по вечерам ходили в театр «Виктория», бар «Боуэр» и в другие места. Когда мы выходили на улицу в двенадцать или полдвенадцатого ночи, мы снова возвращались в свои подворотни и спали в тюремном фургоне. Такую жизнь я вел до января 1841 года.

В течение этого месяца к нам приходили несколько мужчин. Я не знал, но потом услышал, что это Ларри приводил их, чтобы они понаблюдали за мной, так как он рассказывал им о моей ловкости у «хвоста», то есть при кражах из боковых карманов пальто у мужчин. Эти люди, бывало, делали мне подарки. Казалось, они не совсем мною довольны, так как они не говорили мне, чего они хотят, и не высказывали свое мнение. Где-то в середине месяца меня поймал за руку господин, у которого я украл платок. Меня отвели в полицейский участок на Боу-стрит, и я получил два месяца отсидки в Вестминстерском исправительном доме.

Я вышел из него в марте. Когда я оказался за воротами тюрьмы, я увидел, что меня ожидает кэб и двое мужчин, которые раньше часто приносили мне подарки и разговаривали со мной. Они спросили меня, не хочу ли я поехать с ними, и посадили меня в кэб. Я хотел поехать хоть куда-нибудь, чтобы исправиться, и отправился с ними на Флауэр-энд-Дин-стрит, Брик-Лейн, Уайтчепел. Они привезли меня в свой собственный дом. Один из них жил на первом этаже этого дома, а другой на втором. Оба они жили с женщинами, и вскоре я узнал, что не так давно у этих людей был мальчик, но он был сослан на каторгу. Но тогда я этого не знал. Они дали мне много еды и одну из женщин по имени Эмили, вымыли и отчистили меня. Я получил новую одежду. В течение трех дней меня не просили делать что-либо, но все это время они беседовали со мной о том, чтобы я присоединился к ним и забыл про мальчиков в Адельфи, а также о том, чтобы я перешел на кражи из дамских карманов.

Сначала я подумал, что это странно, но потом обнаружил, что легче залезать в дамский карман, чем в мужской, по следующей причине: большее количество людей работают вместе, и мальчик окружен более старшими товарищами, прикрывающими его от глаз прохожих; кроме того, это приносит больший доход.

В субботу в компании трех человек я отправился на прогулку от Флауэр-энд-Дин-стрит вдоль Чипсайда. Это были молодые люди в возрасте от девятнадцати до двадцати пяти лет, одетые по моде. Я был одет в костюм, подаренный мне после выхода из тюрьмы: касторовую шляпу, черную куртку и такие же брюки, а также на мне был черный шелковый галстук и шейный платок — то есть я был одет как сын джентльмена. Мы зашли в кондитерскую на Сент-Полз-Черчъярд около половины второго и взяли себе пирожных. А мои спутники наблюдали за женщинами, входящими в магазин, до тех пор, пока, наконец, не последовали за одной из них на улицу, взяв меня с собой.

Так как это был мой первый опыт, связанный с кражей у женщин, я полагаю, что они и сами очень нервничали. Но они хорошо натаскали меня в течение двух-трех дней после моего выхода из тюрьмы. Они стояли напротив меня, когда Эмили ходила взад и вперед, а я практиковался на ее кармане, вытаскивая из него то женский кошелек на застежке под названием «портмоне», то другие предметы. Таким образом, я имел некоторое представление о том, чего от меня ожидают. Один молодой человек шел впереди меня, другой от меня по правую руку, а третий сзади; женщина находилась от меня с левой стороны. Я «провентилировал» (то есть прощупал) ее карман, когда она остановилась у витрины торговца трикотажными изделиями; тогда же я вытащил у нее кошелек и передал одному из молодых людей, и мы немедленно пошли в дом на Гилтспур-стрит. Там мы рассмотрели содержимое кошелька. Кажется, в нем лежал соверен и 17 шиллингов, не могу сейчас утверждать, сколько именно. Кошелек мы, как обычно, выбросили и пошли вниз по Ньюгейт-стрит в Чип-сайд. Там мы вскоре раздобыли еще четыре кошелька и в пять часов пошли домой. Я помню, как они хвалили меня потом в тот вечер дома за мою сноровку.

По-моему, мы больше не выходили на дело до вторника, а в этот и на следующий день у нас был хороший улов: он составил около 19 фунтов каждому. Воры всегда позволяют мальчику увидеть, что находится в кошельке, и дают ему его долю, равную с остальными, потому что он действует исключительно под их прикрытием. Если они теряют мальчика, они не могут ничего делать, пока не найдут себе другого. На свою долю, которая составила около 19 фунтов, я купил себе серебряные часы и золотую цепочку. Приблизительно в это же время я купил себе пальто и носил его на левой руке, чтобы прикрывать свои движения.