Генри Мэйхью – Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами (страница 52)

Эта ночлежка может вместить восемьдесят девять постояльцев. Ночлег стоит три пенса. И каждую ночь здесь, в среднем, бывает шестьдесят человек. Этот дом посещает священник Церкви Христа и раздает постояльцам брошюры и тексты церковных служб. Здесь ведется журнал записи всех постояльцев, проживающих в доме. В этом доме был задержан Карлс, который вместе со своим соучастником был замешан в убийстве г-жи Холидей в доме приходского священника Кингсвуда.

Мы посетили еще один ночлежный дом в той же округе. Кухня там была большая, с широкими окнами. В ней был большой очаг с котлом и печь с большим местом для готовки. У постояльцев был приличный вид: одни были одеты в синие шерстяные фуфайки, а другие были в приличном темном платье. Там также имелась читальня с часами над каминной полкой. Одни мужчины читали, другие что-то писали. Имелось помещение для мытья, туалеты и отличные кровати. Этот дом принадлежит тому же самому владельцу, что и тот, который мы уже описывали. Он закрывается в двенадцать часов, тогда как другие остаются открытыми всю ночь, и обычно сюда приходят приличные постояльцы.

Мы также осмотрели другой ночлежный дом более высокой категории на Трол-стрит, где постель можно получить за три с половиной пенса за ночь. Есть также два ночлежных дома такого же уровня, которые содержат г-н Вильмот и г-н Арджент. Они находятся на Трол-стрит и Осборн-плейс; ночлег стоит три с половиной и четыре пенса за ночь.

Таким образом, мы обнаружили, что наряду с этими ночлежками низшего разряда и борделями в самом сердце этого квартала для бедных есть респектабельные ночлежные дома различной категории в зависимости от цены и положения, где работающие люди и приезжие могут переночевать за три, три с половиной и четыре пенса за ночь. В них соблюдаются приличия, царят чистота и нравственность.

В ходе наших посещений Спитлфилдза мы обнаружили два учреждения, которые представляли большую ценность и явились объектами нашего особого интереса. Это школа для бедных и исправительное заведение для молодых женщин. Школа для бедных была основана преподобным Хью Алленом, священником церкви Сент-Джуд, в 1853 году. В настоящее время ее посещают 350 детей бедноты обоего пола в возрасте от четырех до пятнадцати лет. Их обучает г-н Холланд, чрезвычайно умный и преданный делу учитель, который оказывает сильнейшее благотворное влияние в этом безнравственном, криминальном квартале.

Женское исправительное заведение было недавно учреждено преподобным Торнтоном, который в настоящее время является священником церкви Сент-Джуд и с неиссякаемой энергией трудится в этом районе. Этот приют находится на Вентворт-стрит и может принять восемнадцать человек.

Рассказ карманника

Следующую историю рассказал нам молодой человек, который до недавнего времени был искусным карманником, работавшим в различных районах Лондона, но в настоящее время честно зарабатывает себе на жизнь. Он среднего роста, с болезненным цветом лица, темными проницательными глазами, носит усы и бороду. У него относительно хорошее образование и очень живой ум, он хорошо начитан. В тот момент, когда мы его встретили, он был печален и пал духом, что, по его словам, явилось результатом нескольких тюремных сроков, волнений и неопределенности его бурного, криминального образа жизни, а также суровых испытаний, которые ему пришлось перенести. Женщина, которая с ним сожительствовала, в тот момент находилась в одной из лондонских тюрем, а он проживал в одной из ночлежек на западе столицы. Когда в его рассказе случались волнующие моменты, его лицо загоралось живым интересом и авантюризмом, хотя обычно оно было спокойным и сдержанным. Когда мы попытались внушить ему надежду на честную жизнь, он печально покачал головой, так как предвидел трудности на этом пути. На тот момент он был одет в поношенный темный сюртук, брюки и кепку. Мы приводим его рассказ почти слово в слово.

«Я родился в маленькой деревушке в пяти милях от Шрусбери, в графстве Шропшир, в октябре 1830 года. Сейчас мне тридцать один год. Мой отец был уэслианским священником. Он умер в 1854 году после того, как в течение пяти или шести лет болел желтухой, и в течение этого времени он не мог совершать богослужения. Моя мать была родом из Йоркшира, а ее отец держал сапожную мастерскую в городе Фул-Саттон. У меня было двое братьев, старший и младший, и сестра, которая была на два года моложе меня.

Я пошел в школу, чтобы научиться писать и считать, а перед этим я научился читать дома с отцом и матерью. У нас была очень счастливая семья и очень строгая в религиозном отношении. Думаю, мой отец ни за что не потерпел бы такой вещи, как отсутствие дома после девяти часов вечера. Я слышал, как моя мать часто говорила, что все то время, что она состоит с ним в браке, он не взял ни капли спиртного в рот. Каждый вечер между восемью и девятью часами мой отец проводил семейное богослужение, когда на окнах задергивались занавески, зажигалась свеча, и каждый ребенок вставал на колени, чтобы помолиться. После чтения Библии и получасовой беседы все ложились спать. Утром мой отец вставал и шел к своему пони. А когда я был очень маленьким, у нас была девушка, которая доила корову, делала молочные продукты и выполняла работу по дому. Дом, в котором мы жили, был собственностью моего деда, но, так как он очень любил деньги, мой отец платил ему арендную плату, как будто он был ему чужим человеком.

К дому прилагались два акра земли, насколько я помню. Приблизительно половина акра была отдана под сад, а остальная часть была вспахана и отведена под выпас коровы и пони.

Мои родители были уважаемыми людьми в округе. Если между соседями возникали какие-либо споры, они приходили к моему отцу, чтобы разрешить их. И всему, что бы он ни сказал, они обычно подчинялись без единого звука. В зимнее время, когда для бедных работающих людей было мало работы, мой отец — хотя у него самого мало что было — получал деньги от других и распределял их между теми, кто больше всего этого заслуживал. Я жил очень счастливо в уютном доме, но я всегда был вынужден — против своей воли — дважды ходить на церковную службу по воскресеньям и дважды в течение недели (по вторникам и пятницам). По-видимому, у меня всегда был бунтарский настрой против этих церковных богослужений, для меня они были неприятной обязанностью, хотя мой отец тратил на меня больше усилий, чем на моих братьев и сестру. Я всегда восставал против этого в глубине души, хотя открыто не проявлял это.

Я был любимцем у отца. Наверное, большим любимцем, чем другие дети. Например, если в Шрусбери приезжал ненадолго Вумвеллский зверинец, он брал меня, а не моих братьев, чтобы посмотреть зверей. Там он обычно говорил о чудесах Божьих и его трудах по созданию животных. Все, что он говорил и делал, носило религиозную окраску. Это была религия аскетического и спорного толка. Она была такого рода, что, похоже, навсегда лишала людей других конфессий счастья и небесного блаженства.

В то время мой разум был заражен религиозными предрассудками. К нам на обед или ужин часто приходили священники, и часто после еды беседа превращалась в дискуссии по различным положениям вероучения. Сейчас я прекрасно помню, как будто это было вчера, тексты, которые приводились по различным аспектам того или иного вопроса, и акцент, который ставился на различных отрывках в поддержку их аргументов. Во время таких дискуссий я обычно сидел, жадно впитывая каждое слово, и, как только они уходили, я подбегал к Библии и изучал различные тексты Священного Писания, которые они цитировали. У меня создавалось впечатление, что любая точка зрения на религию может найти в нем себе достоверную поддержку. В таких случаях доводы обычно вращались вокруг двух моментов: предопределенность и выбор. Точка зрения моего отца основывалась неизменно на уэслианской вере, на спасении всех благодаря крови Христа.

Эти постоянные споры, по-видимому, полностью ожесточили мое сердце против религии. Они сделали меня своенравным и несдержанным и привели меня к ссоре с моим дедом, у которого было много собственности, которая должна была перейти к нашей семье. И хотя я был молод, он очень сильно обиделся. В 1839 году он случайно утонул, и, когда раскрыли его завещание, выяснилось, что я в нем не был упомянут. Вся его собственность была оставлена моему отцу, за исключением четырех домов, которыми он мог пользоваться до достижения моими братьями и сестрой совершеннолетия. Кроме того, собственность, которую дед завещал моему отцу до конца его дней, тот не мог завещать кому-нибудь после своей смерти, так как она переходила к дальнему родственнику моего деда.

Это было первой причиной моего ухода из дома. Видимо, мой мальчишеский ум терзала мысль о том, что я паршивая овца, что я отличаюсь от своих братьев и сестры.

После того как мой отец несколько раз поговорил со мной о моем вздорном поведении в отношении братьев и сестры, я пригрозил — а я был очень молод — сжечь дом при первой же подвернувшейся мне возможности. Эта угроза, хоть она и не была высказана при моем отце, дошла до его ушей, и он жестоко побил меня за это. Это был первый раз, когда он наказал меня. Это произошло в конце мая 1840 года. Я решил уйти из дома и не взял с собой ничего, кроме того, что принадлежало мне. У меня было в кармане четыре соверена; на мне был костюм и рубашка. Я пешком дошел до Шрусбери и на дилижансе уехал в Лондон. Когда я добрался до Лондона, у меня не было там ни друзей, ни знакомых. Я сначала остановился в кофейне на Майл-Энд-Роуд и жил там в съемной комнате семь недель, пока не кончились почти все деньги.