Генри Мэйхью – Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами (страница 44)
«Напротив этого дома стоял трактир «Роза и корона», где находили пристанище всевозможные нечистые на руку личности, начиная от гангстера и его «Эмили» и кончая самым последним уличным воришкой и его «Полл». В баре можно было увидеть Черного Чарли-скрипача с десятью — двенадцатью парнями и девушками, которые танцевали от души, пели и курили, попивая разбавленный джин; его было много, согласно выручке с прошлой ночи. Они, очевидно, забыли обо всем на свете в пьяном угаре. На щеках у них появлялась восковая бледность, когда полицейский открывал туда дверь и обводил взглядом комнату, но, когда он уходил, веселье возобновлялось с новой силой».
«Кухни в некоторых домах на Бакеридж-стрит давали представление о такой жизни в Лондоне, которую редко можно увидеть где-либо еще даже здесь, хотя в некоторых домах на Черч-Лейн можно это увидеть сейчас, но в меньшем масштабе. В кухне, длинном помещении, обычно расположенном на первом этаже, находился большой очаг, который топили углем, раковина, водопроводный кран, один-два стола разных видов, набор кастрюль и другая кухонная утварь. Освещалась кухня газом. Там попрошайки по вечерам смаковали свой ужин, которому могли почти позавидовать члены городского управления: сочные бифштексы с луком, бараньи и свиные котлеты, жареный картофель, колбасы, сыр, сельдерей и другие съестные припасы с большим количеством табака и портера в смеси с элем».
«Утром они часто пили чай, кофе и ели на завтрак яйца, ломти бекона, сушеную рыбу, свежее масло и другие вкусные вещи, которые работающие люди посчитали бы роскошью. Каждый из них обсуждал свои планы на день и договаривался с другими об обмене одеждой, повязками и т. д., что считалось необходимым делать, чтобы их не узнали в тех местах, где они недавно работали».
«Обедали эти люди, пока совершали свой маршрут. Обед обычно состоял из лучшей части провизии, которую им давали из сострадания. Его они поедали, как правило, на ступенях дома, расположенного на какой-нибудь приличной улице, после чего они отправлялись в какую-нибудь пивную на одной из глухих улочек, чтобы выпить чего-нибудь горячительного».
«Горы хороших продуктов они приносили домой и бросали на разделочный стол или в угол, как не подходящие для употребления в пищу «профессиональными» попрошайками. За такие продукты тысячи работающих в Лондоне людей были бы только благодарны. Ее отдавали детям, которые приходили в эти ночлежки. Более изысканную пищу, такую как куски фигурного хлеба, рулетов, почки, баранину и ягнятину, господа из этого заведения приберегали для своего привередливого пищеварения».
«По воскресеньям многие попрошайки оставались дома до самой ночи. Они проводили день за игрой в карты, в шаффлборд (настольная игра, популярная в пабах: монеты или металлические диски щелчком передвигают по разделенной на девять клеток доске. —
«Между Бакеридж-стрит и Черч-Лейн находилась Айви-Лейн, которая вела от Джордж-стрит до Кэриэр-стрит, с которой она была связана небольшими воротцами. Кларкс-Корт располагался от нее слева, а Рэтс-Касл — справа. Этот дом был большим грязным зданием, которое занимали воры, проститутки и мальчишки, промышлявшие воровством. При сносе этого дома в 1845 году был найден массивный фундамент больницы, построенной в XII веке королевой Матильдой, супругой Генриха Первого, дочерью короля Шотландии Малькольма, для людей, зараженных проказой».
«В этом месте преступникам выдавали кружку эля на пути из Ньюгейта (долговая тюрьма в Лондоне. —
«Мейнард-стрит и Кэриэр-стрит занимали разъездные торговцы фруктами, воры и попрошайки. Джордж-стрит, часть которой все еще сохранилась, состояла из ночлежек для бродяг, воров и нищих и нескольких публичных домов».
От Джордж-стрит до Хай-стрит тянутся конюшни под названием Хэмпшир-Хог-Ярд, где находится старый ночлежный дом для одиноких, бедных, но честных людей.
Часть трущоб, сохранившаяся до наших дней и состоящая из Черч-Лейн с ее дворами, небольшой части Кэриэр-стрит и меньшей части одной стороны Черч-стрит, в настоящее время более густо населена, чем тогда, когда существовала Бакеридж-стрит и ее окрестности. Старый трактир «Корона», расположенный на Черч-Лейн, который раньше был прибежищем самых известных попрошаек, в 1851 году был заселен ирландцами; и тогда часто в одной комнате проживали от двенадцати до тридцати людей. Позади этого трактира есть двор, с правой стороны которого расположено помещение, в то время заселенное тридцатью восемью постояльцами: мужчинами, женщинами и детьми, которые все без разбора лежали вповалку на полу.
Говоря о других домах, расположенных в этой местности в 1851 году, г-н Хант утверждает: «Я часто видел в комнате размером двенадцать футов на десять до шестнадцати человек, а в комнатах большей площади это число было еще больше. Многие лежали на тонком слое соломы, разбросанной по полу, головой к стене, а ногами к центру, и соблюдение приличий было им не известно».
Но в настоящее время этот район значительно изменился, его жители быстро усваивают правила хорошего тона, навыки чистоты и порядка, и трущобы Сент-Жиля вскоре уйдут в прошлое.
Рассказ обыкновенного лондонского вора
Следующий рассказ мы услышали от осужденного вора, который в течение нескольких лет бродил по Лондону как уличный певец и жил в самых грязных ночлежках, разбросанных по его беднейшим районам. Он был жалким, несчастным, деградировавшим человеком со слабым интеллектом, презренное создание, которое мы нашли в дешевой ночлежке на Друри-Лейн. Он был одет в изношенные вельветовые брюки, старую коричневую куртку, черный потертый жилет, выцветший серый шейный платок, старую черную шапку и нестиранную рубашку. За несколько шиллингов он оказался вполне готов рассказать нам печальную историю своей несчастной жизни.
«Я родился в Абингдоне неподалеку от Оксфорда, где мой отец был каменщиком и владел пабом. Он умер, когда мне было четырнадцать лет. Меня отправили в школу, где меня учили читать, но не учили писать. Тогда я был уравновешенным, воспитанным мальчиком. В четырнадцать лет я пошел работать со своим дядей, который делал корзины и торговал тряпьем в Абингдоне, и жил с матерью. Там я работал три года: плел корзины и резал для них ивняк. Потом я ушел от дяди, так как у него больше не было для меня работы, и стал жить, не работая, со своей матерью. В это время я стал ходить со Скупым Джоном по ярмаркам и провел в скитаниях с ним весь сезон. Он был из Ланкашира, лет пятидесяти-шестидесяти, и у него была женщина, которая всюду ходила вместе с ним. Но не думаю, чтобы они были женаты. Это был высокий темнолицый мужчина, который торговал дешевыми товарами, будучи в этом деле весьма беспринципным человеком. Он продавал ножи, книги, канцелярские принадлежности и скобяные товары.
Когда мы ходили с одной ярмарки на другую, мы обычно останавливались у дороги и разжигали костер; мы воровали домашнюю птицу и картошку или зелень, которая была в это время года. Иногда мы путешествовали вместе с цыганами, которых иногда насчитывалось до пятидесяти — шестидесяти в таборе. Цыгане — любопытный сорт людей; они не позволят вам вступить с кем-либо из них в те или иные отношения до тех пор, пока не увидят, что вы останетесь среди них.
Я помогал Скупому Джону продавать на рынках его товары, выдавая их покупателям.
Первое, что я украл в своей жизни, была пара башмаков и носовой платок, которые я забрал у пьяного, спавшего на ярмарке в Рединге в Берксе. Он лежал в задней части ярмарочного балагана, и рядом с ним никого не было. Стоял сентябрь, смеркалось. В ярмарочный день я заложил башмаки в Виндзоре за три шиллинга и продал носовой платок за один шиллинг.
Мне было лет семнадцать, когда я отправился в путь со Скупым Джоном, и оставался с ним около тринадцати недель, а потом я ушел от него из-за ссоры, которая между нами произошла. Мне очень нравилась моя работа у него, я получал два шиллинга с фунта, и иногда у меня было от одного фунта до 25 шиллингов в неделю. Но ярмарки проводились лишь время от времени, и заработок мой был непостоянным.