Генри Мэйхью – Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами (страница 112)

Подтверждение этого рассказа я получил от г-на Хорс-форда, который сказал, что этот человек уже побывал в тюрьме по крайней мере, тридцать раз. Как только выходит на свободу, принимается за старое. Когда его арестовали однажды, в его кармане нашли тринадцать шиллингов медяками, шести-, трех- и четырехпенсовыми монетами. Основными его жертвами становятся добросердечные старые женщины, которые часто приходят в кондитерские.

«Голошмыги» недавно пристрастились просить милостыню по воскресеньям. Они ходят парами по тихим улочкам и поют псалмы во время церковной службы. Они ходят босыми, без шляп и обнажают грудь, чтобы показать, что на них ничего не надето.

Такие люди представляют собой достойное жалости зрелище зимой, когда они, полуодетые, стоят босыми на холодных камнях. Но дайте ему одежду, носки и ботинки, и на следующий же день он будет стоять таким же раздетым и выглядеть таким же несчастным, как и сегодня. Обычными его приемами являются нагота и дрожь.

«Голодающие» нищие

«Голодающие» нищие, то есть те, которые гримируются, чтобы выглядеть так, будто они умирают от голода, используют бесконечное разнообразие уловок. Самая обычная состоит в том, чтобы стоять на каком-нибудь видном месте с плакатом на груди, на котором написано, что этот человек «голодает» или что «на его иждивении находится большая семья». Это обращение иногда усиливают, делая его кратким, и на плакате пишут одно-единственное слово — «Бедствую». В каждом случае, когда нищий пытается передать свое голодное состояние при помощи своего внешнего вида и платья, можно быть уверенным, что это притворщик, лентяй, который предпочитает попрошайничать, а не работать, потому что это требует меньше усилий и приносит больше денег. Но есть некоторые — слепые и старики, — которые «стоят столбом», то есть просят подаяние, демонстрируя написанную или напечатанную бумагу, и они не притворщики. Они действительно бедные люди, не способные работать, которые изо дня в день просят подаяние, чтобы достать средства на жизнь. Но эти нищие не придают себе внешность голодающих людей, и на самом деле некоторые из них на вид очень толстые и благополучные.

Нищие, которые пишут мелом на тротуаре «Я голодаю» круглым учительским почерком, не относятся к этой категории. Не требуется долгих раздумий, чтобы понять истинный характер таких нищих. По моим наблюдениям, человек, который изо дня в день просит подаяние, а его доходы составляют от двенадцати до двадцати шиллингов в неделю, не может голодать. Вы проходите мимо одного такого нищего утром и слышите звон медяков по тротуару, брошенных ему легкомысленными или легковерными людьми. Вы снова проходите мимо него вечером и по-прежнему видите надпись «Я голодаю». Этот нищий к своим другим порокам добавляет лицемерие. Тем, что написано на тротуаре, он дает вам понять, что ему слишком стыдно просить милостыню устно произнесенными словами. Когда он сидит, согнувшись, возле своей надписи, он прячет голову. Почерк тоже уловка. Слова «я голодаю» написаны таким хорошим почерком, что вы начинаете верить, несчастный человек перед вами получил хорошее образование, что он знал и лучшие времена и что сейчас он жертва несчастья, возможно, совершенно незаслуженного. Но следует знать, что многие из этих нищих не умеют писать совсем; они не смогли бы написать какое-нибудь другое предложение, кроме «я голодаю», даже для спасения своей жизни. Есть люди, которые учат нищих писать определенные предложения, но их ученики соединяют буквы одну с другой механически. Это относится и к людям, которые рисуют разноцветными мелками на тротуаре. Они могут нарисовать скумбрию, разбитую тарелку, голову Христа и стереотипные морские виды с заходящим солнцем, но не могут нарисовать что-то еще. Да и это они рисуют по принципу, совершенно не известному в искусстве. В этой категории нищих есть один, который часто приходит на Нью-Роуд у вокзала Кингз-Кросс и пишет свои надписи задом наперед; он не может делать это как-то иначе. Он покрывает большую каменную плиту «копиями» надписи, сделанными различным почерком, но выполнены они каллиграфически. Но все они написаны задом наперед.

Полиция и судьи проводят различие между теми, кто рисует разноцветные картинки, и теми, кто просто пишет белым мелом «Я голодаю», и четкость этого различия не забавляет. Когда чиновники Общества по борьбе с попрошайничеством только начали точно осуществлять свои полномочия (вследствие тревожного роста попрошайничества), они арестовывали этих уличных художников вместе с другими нищими. Однако судьи не проявляли желания привлекать их к суду, и, наконец, было положено за правило, что этим людям не следует мешать, если только они не создают препятствия для движения по дороге или не причиняют беспокойство. Это решение было основано на том, что эти уличные художники выполняли какую-то реальную работу за деньги, которую они получали от публики; они рисовали картинку и выставляли ее на всеобщее обозрение, и поэтому их справедливо можно было считать людьми искусства. Так что рисовальщиков скумбрии поместили в категорию привилегированных участников уличных выставок. Но прием с использованием надписи «Я голодаю» был почти полностью искоренен благодаря неутомимой деятельности г-на Хорсфорда и его коллег из Общества по борьбе с попрошайничеством.

Одну из самых последних уловок, к которой прибегают голодающие нищие и которая попала в поле моего зрения, я буду называть

Ложное удушье

Однажды на порог дома, расположенного напротив моего собственного, сел жалкого вида полуодетый человек, который выглядел умирающим от голода и измученным либо от недостаточного питания, либо от проделанного долгого пути. Меня поразила его жалкая и несчастная внешность, а особенно его подавленный взгляд. Казалось, что нищета не только довела его до ручки, но и лишила его всего человеческого. Он был больше похож на немощного зверя, умирающего от истощения и ползающего в пыли, чем на человека. Некоторое время спустя он достал корку сухого хлеба и попытался съесть ее. Было видно, что это очень жесткая корка, твердая, как камень, и грязная, как будто она несколько дней лежала на улице. Несчастный глодал ее, как голодная собака глодает кость. Не только корка была твердой, но и челюстям нищего, по-видимому, не хватало сил, чтобы жевать. Казалось, будто он голодал так долго, что теперь принимать пищу уже было слишком поздно. Наконец, ему удалось откусить кусочек, но теперь его немощь проявилась еще в одном — он не мог проглотить его. Он пытался сглотнуть, и кусочек застрял у него в горле. Вы видели, как собака с костью в горле дергает головой вверх-вниз, пытаясь проглотить ее, то же самое делал и этот бедняга, сидевший на ступенях. Меня не могло не взволновать это зрелище, я открыл окно и позвал этого человека. Он не обращал на меня внимания. Я позвал снова. То же самое: нищета притупила все его чувства. Казалось, он не хотел больше ничего, только сидеть там и задыхаться. Я подошел к нему и, похлопав по плечу, дал два пенса и сказал, чтобы он пошел в паб и взял себе немного пива промочить горло и протолкнуть еду вниз. Он медленно поднялся, кинул на меня благодарный взгляд и пошел в направлении таверны. Он шел быстрее, чем, по моему разумению, было возможно в его случае, и что-то подсказало мне понаблюдать за ним. Я встал на пороге своего дома и глядел на него, а когда он подошел к пабу, он обернулся. Я сразу же понял, что он хотел посмотреть, не слежу ли я за ним. В следующую минуту он свернул в сторону, как будто хотел войти в паб. Вход в него не был виден с улицы, и с того места, где я стоял, я не мог различить, вошел он в заведение или нет. Я перешел на другую сторону улицы, откуда я мог видеть его, а он меня нет.

Он не вошел в заведение, а стоял у дверей. Постояв там несколько минут, он осторожно выглянул и посмотрел на улицу в том направлении, где он со мной расстался. Очевидно, удовлетворенный тем, что все в порядке, он вышел из укрытия и пошел дальше. Теперь я был полон решимости следить за ним дальше. Мне недолго пришлось дожидаться окончательного доказательства притворства, в котором я его более чем заподозрил. Этот человек медленно шел по улице, пока не увидел каких-то людей в окне второго этажа. И тогда он немедленно сел на крыльцо напротив и повторил тщательно отрепетированный спектакль с жесткой коркой, который я уже описывал. Я видел, как он проделал это четыре раза, прежде чем ушел с этой улицы, и каждый раз он получал деньги. Не стоит и говорить, что этот человек был отъявленным притворщиком. Одного такого нищего арестовали недавно — может быть, это был именно этот человек — и нашли при нем не меньше семи шиллингов. Такие люди часто приходят на тихие улочки и никогда или очень редко просят подаяния на оживленных магистралях. Я приведу еще один случай, который я назову

Любитель отбросов

Самым выдающимся представителем этой категории голодающих нищих, попавших в поле моего зрения, является невысокий старичок, часто бывающий в окрестностях Рассел-сквер. Я его знаю уже два года и видел по крайней мере раз двадцать, как он разыгрывает свой спектакль. С виду этот человек похож на торговца ножами. Он носит очень старую и поношенную, но не рваную вельветовую куртку с большими боковыми карманами, синие моряцкие штаны с множеством заплат, очень-очень плохие башмаки, а на голове цилиндр, который храбро встречал дождь и ветер на протяжении многих лет, играл роль мусорной корзины, а затем вернулся в ряды головных уборов. Этот человек ниже среднего роста, а на вид ему лет семьдесят. Он появляется на моей улице около одиннадцати часов утра. Вяло идет по улице, потирает руки и смотрит по сторонам с отсутствующим и смущенным видом, как будто вокруг него чужой мир, а у него нет ни дома, ни друзей, ни цели на земле. Время от времени он останавливается и поворачивает лицо в сторону улицы, беспокойно ежась в своей одежде, как будто его беспокоят паразиты. Он шамкает ртом и жует какую-то еду так, что это наводит на мысль, что у него во рту совершенно не осталось зубов. Иногда он останавливается и смотрит вокруг, как будто что-то ищет. Через некоторое время вы видите, как он поднимает небольшой кусочек хлеба, который выбросили воробьям, вытирает его о свою вельветовую куртку и начинает есть. Это долгий процесс. Он будет стоять напротив ваших окон целых десять минут, жуя этот небольшой кусочек хлеба, но никогда не поднимет глаз, чтобы внушить к себе сострадание или милосердие; он доверяет своему жалостному шамканью, чтобы именно оно произвело желаемый эффект, и не остается разочарованным. Из каждого окна ему летят медяки, а он поднимает их медленно и равнодушно, как будто не ожидал такой помощи и едва ли знает, какое применение им найти. Я несколько раз давал ему деньги, но это не мешает ему возвращаться снова и снова, стоять напротив моих окон и жевать корки, поднятые из грязи на улице. Однажды я дал ему кусок хорошего хлеба, но через час нашел его на соседней улице, где он своим обычным способом побуждал людей проявить милосердие. Это убедило меня в том, что это ловкий нищий, методически выпрашивающий подаяние, и это впечатление полностью подтвердилось, когда я последовал за ним в дешевую пивную в Сент-Жиле и обнаружил его удобно сидящим, положив ноги на стул, курящим длинную трубку и обсуждающим эль. Он мгновенно узнал меня, сбросил ноги со стула и попытался спрятать трубку. С тех пор он больше мне не попадался.