Генри Мэйхью – Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами (страница 104)

В раскрытом листе лежит небольшая записка, на которой легкой чужой рукой написано: «Просьба направить подателя сего в то место, куда он желает попасть, так как он не говорит по-английски!»

Затем попрошайка, отвешивая множество поклонов, указывает на бумагу большего размера.

«Mais, m’sieu, ayez la bonté de lire. C’est Anglais». (Господин, будьте добры, прочтите. Это на английском. — Пер.)

На листке большего размера на французском и английском языках написано, что податель сего Жан Баптист Дюпон является жителем Труайе провинции Шампань, а по профессии он изготовитель вееров; паралич руки лишил его возможности работать; он приехал в Англию, чтобы найти свою дочь, которая вышла замуж за англичанина и проживала в Вестминстере, но, когда он туда приехал, он узнал, что они уехали в Австралию; ему пятьдесят два года от роду, и он достоин сострадания, так как не имеет средств для возвращения в Труайе; он не бывал в Англии, и у него нет ни знакомых, ни друзей, которые могли бы помочь ему.

Под этим рассказом не стоит никакой подписи, но, как только вы прочли его, попрошайка, который, по-видимому, слепо верит в действенность документов, вытаскивает из своего портмоне свидетельство о рождении, свидетельство о браке, паспорт и разрешение сесть на корабль. Оно грязно и помято, отпечатано и написано по-французски — оно настолько поражает и приводит в такое замешательство читателя, что он сует что-то в руку этого человека и идет дальше.

Меня часто останавливали попрошайки такого рода. В последний раз я повстречался и долго разговаривал с мужчиной — разумеется, на его родном языке, так как таких попрошаек почти никогда невозможно заставить признаться, что они хоть сколько-нибудь знают английский.

— Вы говорите по-французски, месье?

— Да, — ответил я. — Чего вы хотите?

— Соблаговолите, месье, прочитать бумагу, которую я имею честь представить вам.

— О, не беспокойтесь о бумагах! — коротко сказал я. — Разве вы не говорите по-английски?

— Увы, месье, нет!

— Тогда говорите по-французски!

Моя быстрая речь довольно смутила этого парня, который сказал мне, что у него нет ни хлеба, ни пристанища, что он по профессии tourneur и ebeniste (резчик по эбеновому дереву и слоновой кости, а вообще-то он столяр-краснодеревщик), что он чужестранец и хочет собрать достаточно денег, чтобы возвратиться во Францию.

— А зачем вы приехали в Англию? — спросил я.

— Я приехал в Лондон работать, — сказал он, притворившись сначала, что не понял мой вопрос.

— Где? — поинтересовался я.

Сначала я понял, что он назвал Шеффилд, но в конце концов разобрал, что он имел в виду Смитфилд.

— Как звали вашего хозяина?

— Я не понимаю, месье, если месье соблаговолит прочитать…

— Вы прекрасно меня понимаете. Не делайте вид, что нет. Это всего лишь отговорка.

— Фамилия моего хозяина была Джонсон.

— Почему вы ушли от него? — спросил я.

— Он умер, месье.

— Почему вы не вернулись во Францию после его смерти? — был мой следующий вопрос.

— Месье, я пытался получить работу в Англии, — сказал нищий.

— Как долго вы проработали у г-на Джонсона?

— Долго, месье.

— Как долго? — повторил я. — Сколько лет?

— Два года.

— И вы прожили в Лондоне два года и все это время учились говорить по-английски?

— Ах, месье, вы меня смущаете. Если месье не соблаговолит помочь мне, то мне следует поискать помощи в другом месте.

— Но скажите мне, как так получилось, что вы не выучили английский язык, — настаивал я.

— Ах, месье, все мои товарищи в мастерской были французами.

— И вы хотите вернуться во Францию?

— Ах, месье, я только на это и надеюсь.

— Приходите ко мне завтра утром в одиннадцать часов — вот мой адрес. — Я дал ему конверт с письмом. — Я хорошо знаком с французским консулом из консульства у Лондонского моста и уверен, что по моему ходатайству он устроит вам бесплатный проезд до Кале. Если нет, и я увижу, что он считает ваш рассказ правдивым, то отправлю вас за свой счет. До свидания!

Разумеется, этот человек не пришел утром, и я больше его никогда не видел.

Обездоленные поляки

Уже много лет, как народ нашей страны проявляет большое сочувствие к польским беженцам. Их доблестная борьба, насильственная ссылка и полная государственная и хозяйственная разруха нашли им в Англии сердечных друзей. А комитеты для оказания помощи обездоленным полякам, балы в пользу обездоленных поляков и пожертвования обездоленным полякам собирались в каждом городе, где проводятся ярмарки. Прибежище и средства к существованию были предоставлены многим господам, чья честность не вызывает сомнений, которые оказались без гроша в кармане в чужой стране, а аристократия чествовала и обласкивала самых храбрых и самых родовитых. Оказаться поляком в бедственном положении было почти достаточно для официального представления, и немного нашлось в Англии семей, которые не принимали у себя в качестве друга или гостя одного из этих несчастных, страдающих патриотов.

Разумеется, такую великолепную возможность для этой категории иностранных мошенников, которые являются постоянными игроками в рулетку и бичом второсортных гостиниц за границей, нельзя было упускать. Толпы авантюристов с длинными усами, одетых в меха, плащи и театральные наряды с подкладной грудью, стали стекаться в Англию и, взяв себе титул графа и объявив, что их родовое имение было секвестировано российским императором, легко получали аудиенции и приобретали поддержку во многих английских семьях, главы которых не приняли бы ни одного своего соотечественника без обычных рекомендательных писем.

Пристрастие Джона Буля к иностранцам — это одна из его хорошо известных слабостей; так что слуги, повара и посыльные в одежде своего хозяина, а иногда и с титулом этого хозяина, который на их глазах был застрелен в сражении, оказались объектами всенародного сочувствия и внимания. Их успех у прекрасного пола был необычайным, и многие авантюристы без гроша в кармане, не имея никаких достоинств, помимо умения плутовать в карточной игре и поверхностных знаний европейских языков на уровне официанта в гостинице, породнились с богатыми и респектабельными фамилиями. Не всем, конечно, так повезло; и после того, как кое-кто стал жертвой обмана, и были проведены расследования, и настоящие благородные беженцы и военнослужащие с негодованием отреклись от мошенников и их притязаний, польские лжессыльные были вынуждены возвратиться к своим прежним занятиям. Менее здоровые и удачливые были вынуждены просить подаяние и взяли себе на вооружение ту же самую тактику, что и тот попрошайка-француз, за исключением того, что вместо свидетельства о рождении и паспорта они предъявляли фальшивые документы военнослужащих и рассказывали байки о службе в полку, русских тюрьмах и чудесных побегах.

С «обездоленным поляком» редко можно встретиться сейчас, и вряд ли потребовалось бы уделять ему какое-то внимание, если бы я не посчитал правильным показать, как быстро неудачливый обманщик или мошенник превращается в попрошайку и до какого градуса доходила «польская лихорадка» лет тридцать назад. Было бы несправедливым по отношению к благородному народу, если бы я не проинформировал моего читателя о том, что на самом деле всего лишь несколько ложных претендентов на сочувствие со стороны британцев были поляками. Они были русскими, французами, венграми, австрийцами, пруссаками и немцами.

Карьера одного человека послужит нам иллюстрацией того, насколько мало нужно изобретательности, чтобы обмануть доверчивых людей. Настоящее имя этого человека теряется среди его многочисленных вымышленных имен; мне также неизвестно, начал ли он свою жизнь солдатом или слугой, но я думаю, что, вероятно, он объединял эти две профессии и был слугой у полкового офицера. Он приехал в Лондон в 1833 году под именем графа Станислава Солтиевского из Остраленки. Обладая приятной внешностью и неуязвимой дерзостью, он вскоре стал вхож в приличное общество, в 1837 году женился на состоятельной женщине, промотал ее деньги и бросил ее. Затем он поменял фамилию Солтиевский на Левьецин и стал ездить из города в город, читая лекции на политические темы в зданиях муниципалитетов, залах для собраний и театрах. В 1842 году он называл себя доктором Телецки, говорил, что он уроженец Смоленска, и начал практику в Манчестере, где влез в большие долги. Из Манчестера он сбежал с одной из своих пациенток, молодой женщиной, на которой женился в 1845 году в Дублине, где он снова попытался начать практиковать как врач. Вскоре у него начались затруднения, и он уехал из Дублина, прихватив с собой деньги, которые были доверены ему как казначею благотворительного общества. Он бросил свою вторую жену и вступил в связь с другой женщиной, много разъезжал, читая научные лекции и иногда демонстрируя ловкость рук. Он снова женился; это была вдова, у которой имелись четыреста или пятьсот фунтов. Их он растратил, после чего бросил ее. Затем он стал бедствием и кошмаром владельцев гостиниц и переезжал из таверны в таверну, живя на широкую ногу, а когда у него требовали деньги, он сбегал, оставляя после себя лишь чемоданы, заполненные соломой и кирпичами. Он возвратился в Англию и получил место учителя французского языка и игры на гитаре в приличном учебном заведении. Здесь он назвался графом Гогенбрайтенштайн-Бойценбургским.