Генри Мэйхью – Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами (страница 102)

Рядясь под моряка «с королевского флота», попрошайка облачается в иную экипировку, которая выглядит наряднее.

Он надевает грубые синие штаны, симметрично скроенные на бедрах и мешковатые внизу. На нем свободная рубаха из того же материала, парусиновая бескозырка с названием судна, написанного поблекшими золотыми буквами, сдвинута у него на затылок, а вокруг талии намотан кусок бечевки или «тросовый талреп», с которого свисает большой складной карманный нож, от которого если и мало пользы в сражениях за свою страну, то он сослужил ему хорошую службу тогда, когда тот утихомиривал квохтанье какой-нибудь заблудившейся домашней птицы, встретившейся ему на пути, или пугал женщину, живущую в каком-нибудь уединенном доме, побуждая ее быть щедрой. Этот тип либо из Плимута, либо из Портсмута, Косен-Бей или Хамоуза. Это всегда крепкий мужчина, он не обычный моряк и не может поступить на корабль, потому что Адмиралтейство издало приказ не вводить в строй новые судна. Как и лжеморяк с торгового судна, он каждого человека на суше называет «ваша честь» в соответствии с установленными правилами, которые соблюдают матросы в драмах о моряках. Он жует старый плиточный табак и гоняет его во рту с показным смаком. Его основными жертвами становятся мальчики с богатым воображением, у которых свежи в памяти «Робинзон Крузо» и «Рассказы об океане», а также пожилые дамы, родственники которых ушли в плавание. В течение многих месяцев после морского сражения он находится в расцвете сил и в городах, расположенных вдали от моря, рассказывает сильно приукрашенные истории о приключениях его собственного корабля и его храброй команды в боях. Он очень часто ссылается на «кэпа» и щедро пересыпает свой рассказ выражениями вроде «и кэп поворачивается и говорит мне». Он чувствует пульс своих доверчивых слушателей через их глаза и обманывает их с воодушевлением артиста. Еще одна фраза: «Когда мы взяли их на абордаж». Я слышал, как один из этих бродяг сказал:

«О, когда мы взяли их на абордаж!» — но мое слабое перо не в силах достоверно передать рассказ о подвигах такого лже-моряка, его корабля и его храброй, отважной команды, «когда они взяли их на абордаж». Я подождал, пока его красноречие иссякнет, и затем сказал: «Я читал отчет об этом сражении в газетах, но в них ничего не говорилось об абордаже. Насколько я понял из прочитанного, вражеский корабль находился на слишком небольшой глубине, чтобы такой маневр оказался возможным; но пока враг не сдался и пока не вышли лодки, чтобы завладеть кораблем, суда отстояли друг от друга больше чем на полмили».

Это сбило бы с толку обычного плута, но обманщик с хорошими физическими данными сразу же и с огромным явным раздражением сказал: «Газеты! Ах, газеееты! К черту газееееты. Не верьте, что они там пишут, это точно. Посмотрите, что они написали про старого Чарли Нэпиера. Ну же, сэр, я был там, уж я-то знаю».

Временами такой лжеморяк громко поет песню, прославляющую героизм английских моряков на море, но в последнее время это стало встречаться нечасто. В других случаях он берет на время симпатичную маленькую девочку и, положив руку на перевязь, добавляет свои раны и потерявшего мать ребенка к своим другим притязаниям на сочувствие публики. После сильного шторма и потери нескольких судов он появляется со свежей байкой и в новом одеянии из тщательно подобранных лохмотьев. Когда эти средства не срабатывают, он вынужден обращаться к торговле и вкладывать небольшой капитал в несколько сотен самых дешевых и пару дюжин самых лучших сигар. Если у него нет денег, он их крадет. Он отращивает бакенбарды и смазывает их точно на тот же либеральный манер, что и свои блестящие волосы. Он покупает бушлат, нарядный жилет и широкие штаны, меняет свой черный шейный платок на красный, концы которого продевает через массивное кольцо. Поверх жилета он носит широкие подтяжки и приобретает полуиностранный вид, вид моряка, только что возвратившегося из дальних стран. Он загадочно обращается к вам на улице и спрашивает вас, не хотите ли вы «несколько хороших сигар»? Он говорит вам, что они провезены контрабандой, и что он сам их доставляет, и что его преследуют таможенники. Едва ли мне нужно сообщать читателю, что сигара, которую он предлагает как образец, отличного качества, и если вы окажетесь настолько слабы, что купите несколько коробок, то обнаружите, что они не соответствуют образцу. Нередко случается, что такой торговец сигарами заманивает свою жертву в какую-нибудь дешевую таверну, чтобы показать свой товар, и там вместо табака, шалей и кружев покупатель видит нескольких головорезов, его сообщников, которые грабят его и дурно с ним обращаются.

Не следует забывать, что временами можно встретить такого нищенствующего моряка, который в действительности был мореходом и является достойным объектом благотворительности. И когда это так и бывает, то это неизменно мужчина старше среднего возраста, и он предлагает на продажу или для выставки модель военного корабля или несколько игрушечных яхт. Он мало рассказывает о себе и бывает только рад, если ему дарят пару штанов, какие носят на суше, и его не беспокоит их неморской покрой. На самом деле, настоящий моряк не заботится о своей одежде, и его можно так же часто увидеть в старой охотничьей куртке, как и в разорванной блузе. Но, несмотря на свой наряд, его широкие тяжелые ладони источают настоящую морскую соль; они как будто хотят схватить веревку или гандшпуг; его ступни привыкли к гладким доскам палубы, а в спокойном, отрешенном взгляде глаз на обветренном лице застыло выражение подчиненности.

В заключение, настоящего моряка почти никогда нельзя встретить вдали от побережья, где у него нет никаких шансов получить работу, вдали от моря, доков, товарищей-матросов и всего того, что ему дорого и знакомо. Свои документы он носит с собой в небольшой жестяной коробке, а к тем, кто с ним заговаривает, обращается «сэр» и «мэм» и никогда «ваша честь» или «моя госпожа». Он скорее неразговорчив, чем болтлив, и редко хвастается о том, что он повидал или сделал. В этих и всех других отношениях он полная противоположность лжеморяку.

Уличные служаки

Солдат-попрошаек можно разделить на три категории: первая — это те, которые действительно были солдатами и дошли до нищего состояния; вторая — это те, которых выгнали из армии за плохое исполнение своих обязанностей, и третья — это те, для который военная форма и выправка — просто маскарад.

Разница между этими категориями настолько отчетлива, что ее легко заметить. У первого, или настоящего солдата, имеются все признаки строевой подготовки и жизни в казарме; его взгляд всегда обращен на того человека, к которому он обращается; худощавое телосложение, высокие скулы, усы по уставу, упрямый подбородок и глубоко вдавленная линия под подбородком от уха до уха. Он носит с собой свои документы, и, получив ранение или повидав разного, он скромен и застенчив, когда речь заходит о его доле славы. Он мало что может рассказать о случаях в бою, за исключением того, что совершила его собственная рота, и во время общения больше говорит о личных качествах своих офицеров и товарищей, чем об их подвигах. Как бы вы его ни пытали, он никогда не признается, что убил человека. Свое молчание на тему сражений он компенсирует тем, что много ворчит, говоря о продовольствии, казармах и т. п., чему в ходе своей службы он был вынужден подчиняться. Как правило, у него есть жена, которая шагает рядом с ним, — высокая, крепкая женщина, которая выглядит так, будто долгий курс стирки в казармах сделал ее наполовину солдатом. Каким бы оборванным он ни был, в настоящем солдате есть какое-то щегольство, которое проглядывает в том, как начищены его сапоги, как надета его фуражка и как расположен кожаный ремешок под нижней челюстью. Он неизменно носит трость, и, когда мимо него проходит солдат, он бросает на него особенный взгляд, полный зависти и жалости, как будто хочет сказать: «Хоть ты питаешься и лучше, чем я, ты не настолько свободен!»

Настоящий солдат может заниматься разными вещами. Он не проводит все свое время, попрошайничая: он и коня подержит, и почистит ножи и сапоги, и станет позировать художнику, а иногда и у корыта встанет. Он не любит попрошайничать и прибегает к этому как к последнему средству.

Если мои читатели спросят, почему человек, который настолько готов работать, не может получить работу, он получит ответ, который применим ко всем вопросам о трудностях, переносимых низшими сословиями, — слабым местом демобилизованного солдата является злоупотребление спиртным.

Вторая категория солдат-попрошаек — это одна из самых опасных и жестоких категорий нищих. Не поддающийся даже полковой дисциплине, непокорный по характеру, он оказался выброшенным из армии, чтобы грабить общество.

Он попрошайничает, но редко, с ним опасно встречаться на темной пустой дороге или в безлюдном переулке. И хотя мы действительно с полным правом можем отнести его к той категории людей, которые не хотят работать, он не совсем попрошайка, с ним можно снова встретиться в более подходящем для него перечне воров, где он проявит себя более полно (см. главу «Воры и мошенники»).