Генри Мэйхью – Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами (страница 100)

Стыдливые попрошайки

Под этим названием я подразумеваю этих высоких мужчин в жалкой, хорошо вычищенной одежде, которые, повесив на грудь табличку с короткой, но жалостной басней, написанной прекрасным крупным почерком, и держа в руках несколько коробков со спичками, не обращаются к людям словами, а взывают к милосердию прохожих, бросая смиренные и умоляющие взгляды. Эти ребята, не обладающие талантом бить чечетку, имеют дар мимически передавать страдание и делают соответствующее выражение лица вместо высказывания устной просьбы. На протяжении нескольких лет я наблюдал за одним представителем этой категории попрошаек, у которого был свой регулярный «участок работы» в западной части Лондона. Это мужчина высокого роста, с худыми руками и ногами и слегка выступающим животом. Его «костюм» (я использую это слово намеренно, так как он поистине великий актер-мим) состоит из старого черного фрака, тщательно застегнутого на все пуговицы, но достаточно открытого сверху, чтобы продемонстрировать безупречно белую рубашку, и снизу, чтобы показать старый серый жилет, и белоснежный фартук, который он носит на масонский манер, забывая, что настоящих торговцев никогда нельзя увидеть в фартуках, разве что за прилавком. Нижняя часть его тела одета в тесные потертые брюки темного цвета, черные гетры без одной отсутствующей пуговицы и тяжелые толстые башмаки. Вокруг шеи у него аккуратно повязан длинный красный шерстяной шарф, который спускается прямо под фрак, из-под которого торчат два его конца с бахромой и контрастно выделяются на уже упомянутом мною фартуке. Я не помню, чтобы попрошайка из этой категории когда-либо был без фартука и длинного шерстяного шарфа — они, по-видимому, являются обычным реквизитом, необходимой частью его гардероба: белый фартук призван ослабить впечатление от мрачного цвета его наряда и подчеркнуть его хорошо вычищенную потрепанность, а алый шарф должен контрастировать с бледным цветом лица, который у него либо от природы, либо искусно наносится. Зимой длинный шарф также указывает на то, что пальто у него нет.

Человек, которого я описываю, носит на шее табличку, на которой написано:

«Добрые друзья и братья-христиане!

Когда-то я был уважаемым торговцем и занимался хорошим делом, пока несчастье не довело меня до этого состояния!

Будьте добры и купите товары, которые я предлагаю. И это будет настоящий благотворительный взнос!»

В руках, на которых надеты тщательно заштопанные митенки, он держит пару коробок со спичками или несколько пачек фальцованной бумаги или конвертов и полдюжины небольших палочек сургуча. Рядом с ним также стоит мальчик лет девяти, одетый так, чтобы скрыть нищету; на нем шекспировский воротник и предписанный длинный шерстяной шарф, концы которого почти волочатся по земле. Бедный ребенок, черты лица которого ни в малейшей мере не напоминают черты лица этого мужчины и который слишком мал, чтобы быть его сыном, и слишком взрослый, чтобы быть его внуком, стоит, засунув свои маленькие ручки в большие карманы, и изо всех сил старается выглядеть несчастным и полуголодным.

Но лицо попрошайки — это великолепное зрелище! Его актерская игра достойна восхищения! На его челе написано христианское смирение и вытекающая из нее стойкость. Его глаза умоляюще выкатываются, но он не издает ни звука. Выражение его лица почти говорит: «Друг, будь христианином, купи мои скромные товары, потому что я не могу просить. Я умираю с голоду, но никакие пытки не заставят мои губы выдать эту унизительную тайну». Он расточает исключительное обаяние на пожилых дам, которые быстро суют медяки в его руку, словно боясь оскорбить его чувства. Он кладет деньги в карман, тяжело вздыхает и бросает на них смущенный и благодарный взгляд, который заставляет их почувствовать, как тонко воспринимает он их деликатность. Когда на земле лежит снег, он время от времени демонстрирует легкую дрожь и с помощью сильно изношенного носового платка подавляет кашель, который медленно убивает его — на это он намекает, безысходно прикрывая веки.

Попрошайка-щеголь

Единственного в своем роде попрошайку этой категории несколько лет назад можно было увидеть на улицах Кембриджа. Когда-то это был состоятельный человек и учился в одном из его колледжей. Бега, бильярд и азартные игры довели его до нищенства, но он был слишком горд, чтобы просить милостыню. Подобно тому как «стыдливый попрошайка» морально укрепляет себя при помощи таблички на шее, этот попрошайка-щеголь вооружился метлой. Он подметал перекресток. Его одежда — а он всегда носил вечерний костюм — была жалко оборванной и потрепанной; головным убором ему служил сломанный складной цилиндр, но он сумел сохранить хорошие модные ботинки. Воротник своей сорочки и манжеты он менял каждый день. Белый батистовый носовой платок выглядывал из кармана его сюртука, а с шеи свисал золотой монокль. Его руки были как у леди, он ухаживал за ногтями, и было невозможно смотреть на него без смешанного чувства жалости и изумления.

Его план состоял в том, чтобы расположиться у перекрестка в то время, когда женщины в Кембридже идут за покупками. Его ужимки были забавны. Держа метлу между большим и указательным пальцами, он покачивал ею, как будто это был легкий зонтик или хлыст для верховой езды. Так он появлялся на своем месте и поднимал голову вверх, к небу, чтобы посмотреть, какую погоду можно ожидать. Затем, засунув метлу себе под мышку, снимал перчатки, складывал их вместе и клал в карман пальто. После этого он тщательно подметал перекресток и, закончив, глядел на него с восхищением. Когда дорогу переходили женщины, он снимал свою покореженную шляпу и улыбался по-доброму, демонстрируя в то же время великолепные зубы. В сырую погоду его внимание к прекрасному полу не знало границ. Он бежал перед женщинами и сметал каждую маленькую лужу с их пути. Получив их благодарность, которая обычно давалась серебром, он снимал шляпу и отвешивал грациозный и благодарный поклон. Когда через его перекресток шли мужчины, он останавливал их и, держа свою шляпу, как истинный нищий, просил одолжить ему шиллинг. У многих он регулярно получал свою пенсию. Когда ремесленник или бедный с виду человек предлагал ему медяк, он брал его и благодарил снисходительной улыбкой, но никогда не снимал шляпу, если получал меньше шести пенсов. Этот веселый и хвастливый попрошайка имел привычку дергать себя за стоячий воротник и самодовольно поглаживать свою остроконечную бородку. Решив, что его рабочий день закончился, он надевал перчатки и, помахивая метлой в своей беспечной изящной манере, шел туда, где снимал жилье. Он никогда не пользовался метлой дольше одного дня и отдавал старые метлы своей квартирной хозяйке. Студенты были добры к нему и поощряли его причуды, но преподаватели колледжей смотрели на него холодно, и, когда они проходили мимо него, на его лице появлялось выражение дерзкого равнодушия, как будто он их не замечал. Я не знаю, что с ним стало.

Когда я видел его в последний раз, ему на вид было между сорока и пятьюдесятью годами.

Семьи попрошаек-чистюль

Семьи попрошаек-чистюль просят милостыню или поют на улицах не в одиночку, а группами от четырех до семи человек. Нужно подробно остановиться лишь на одной «шайке» или «группе», так как их внешний вид и методы попрошайничества послужат образцом всех других.

Нищие этой категории мастерски объединяются в группу. Истощенный с виду мужчина на последней стадии болезни идет, держа за руку интересную бледненькую маленькую девочку. Его жена с трудом идет по другую сторону от него, неся на одной руке младенца; ребенок, который только научился ходить, держится за ее свободную руку; еще двое или трое детей цепляются за юбку ее платья, а один из них время от времени отделяется, вроде арьергарда или авангарда основного отряда, чтобы не дать никому отстать, хватать падающие полупенсовики или чтобы жалостно заглядывать в лица прохожих. Одежда всех членов этой группы находится в том состоянии, когда ветхость превращается в лохмотья, но их руки и лица абсолютно чисты — их кожа буквально сияет, возможно, такой эффект дает использование мыла, которое они не смывают перед тем, как вытереться полотенцем. Лица детей младшего возраста особенно блестят, а их глаза полуприкрыты, носы сморщены, как от постоянного и обязательного умывания. Младенец являет собой замечательный образец того, как надо мыть и наряжать детей в разукрашенные пеленки. В целом семьи попрошаек-чистюль представляют собой самую привлекательную картину для тихих респектабельных улиц и «позируют», вызывая восхищение экономных замужних женщин, тех самых людей, которые чаще всего оказывают им материальную поддержку.

Иногда дети в таких семьях попрошаек-чистюль поют, иногда их отец отбивает чечетку. Этим утром мимо моего окна прошла группа попрошаек, которые и пели, и отбивали чечетку. Матери с ними не было, а две старшие дочери на ходу вязали крючком и на спицах. Припев песни, которую дети выкрикивали дискантом, был такой: «И полевые цветы вырастают на равнине».

Другие слова различить было невозможно. Когда малыши закончили, мужчина, который, очевидно, гордился своим даром красноречия, начал говорить громким, властным и ораторским тоном: