Генри Киссинджер – Лидерство (страница 10)

«Именем немецкого народа […] совершались неописуемые преступления, которые требуют моральной и материальной компенсации. Эти преступления причинили ущерб как людям, так и принадлежавшей евреям собственности, хозяев которой больше нет в живых. […] В этой области предприняты первые шаги. Еще многое предстоит сделать. Правительство Федеративной Республики поддерживает быстрое принятие закона о реституциях и его практическую реализацию. Та часть еврейской собственности, которую можно установить, должна быть возвращена. За этим должна последовать дальнейшая реституция»⁷¹.

Нынешняя обязанность Германии, продолжал Аденауэр, состоит в том, чтобы решить этот вопрос и «облегчить путь, ведущий к внутреннему очищению»⁷².

Закон о репарациях был одобрен бундестагом 18 мая 1953 года. Четырнадцать депутатов от Коммунистической партии Германии проголосовали «против», апеллируя к немецкому национализму. СДПГ единодушно поддержала репарации. Результат голосования членов правящей коалиции оказался не таким однозначным: 106 депутатов от коалиции, возглавляемой ХДС, проголосовали «за»; 86, в основном принадлежащих консервативному баварскому крылу ХДС, воздержались⁷³.

Несмотря на сдержанное отношение парламента, Аденауэр достиг своей цели. Историк Джеффри Херф суммирует выгоды от нормализации отношений Германии с Израилем в следующих словах:

«Западногерманские поставки в Израиль кораблей, станков, железнодорожных локомотивов и вагонов, автомобилей, медицинского оборудования и прочих товаров составляли 10–15 процентов годового израильского импорта. Согласно данным ФРГ, реституционные платежи оставшимся в живых жертвам нацистского политического, расового и религиозного преследования, наибольшую часть которых составляли евреи, достигли 40,4 млрд [немецких] марок к 1971 году, 77 млрд марок к 1986 году, 96 млрд марок к 1995 году, а за все время – общей суммы в 124 млрд марок»⁷⁴.

В то же время граждане Израиля расходились во мнениях насчет получения «кровавых денег» в качестве искупления вины за геноцид. В кнессете шли ожесточенные дебаты, сопровождавшиеся уличными демонстрациями. Все это время Аденауэр поддерживал личные отношения с Нахумом Гольдманом, основателем Всемирного еврейского конгресса.

ФРГ установила полные дипломатические отношения с Израилем только в 1965 году, через два года после ухода Аденауэра в отставку. На следующий год после этого Аденауэр нанес неофициальный визит в Израиль, где к тому времени проживали около 150 000 жертв Холокоста. По прибытии он сказал: «Это один из самых торжественных и чудесных дней в моей жизни. […] Став канцлером, я не смел и надеяться, что когда-либо получу приглашение посетить Израиль»⁷⁵.

Несмотря на это вступление, визит обернулся, возможно, предсказуемой напряженностью между девяностолетним Аденауэром и премьер-министром Израиля Леви Эшколем. «Мы не забыли и никогда не забудем, – заявил Эшколь на ужине в честь почетного немецкого гостя, – ужасы Холокоста, унесшего жизни 6 000 000 наших соотечественников. Германско-израильские отношения не могут быть нормальными»⁷⁶. Германские репарации Израилю носят «лишь символический характер» и не способны «вычеркнуть случившуюся трагедию», добавил он. Всегда выдержанный Аденауэр ответил: «Я понимаю, как трудно еврейскому народу забыть прошлое, но если вы не будете замечать нашей доброй воли, то ничего хорошего это не даст»⁷⁷.

Наиболее памятным этапом визита Аденауэра в Израиль стало драматическое посещение Яд ва-Шема, израильского национального памятника и музея жертв Холокоста, расположенного на западном склоне горы Герцля в Иерусалиме⁷⁸. Соблюдая торжественное молчание, Аденауэр вступил в зал памяти, просторное, слабо освещенное помещение с потолком в виде шатра, где ему было предложено зажечь огонь и возложить венок неизвестным жертвам, погибшим в лагерях смерти. Ему вне протокола вручили значок с еврейским словом «помнить», на что он ответил: «Моя память не подвела бы меня и без этого значка»⁷⁹.

Два кризиса: Суэц и Берлин

Для Аденауэра прекращение режима оккупации и присоединение Германии к европейскому и международному порядку стало пиком его исторических усилий. Увы, история не дает передышек. Через год после восстановления суверенитета Германии в 1955 году устоям НАТО бросил вызов конфликт на Ближнем Востоке.

В конце октября 1956 года Аденауэра потрясло решение США поддержать резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН, осуждающую франко-британскую военную операцию с целью добиться отмены национализации Суэцкого канала Египтом. Аденауэр полагал, что Североатлантический союз по определению будет защищать коренные интересы любого своего члена. И вдруг официальная позиция Америки в ООН вбивает клин между США и их ключевыми союзниками, Великобританией и Францией, проводящими военную операцию ради защиты интересов, которые они считали коренными. Не постигнет ли в будущем такая же судьба другие страны и, в частности, Германию?

В ноябре 1956 года Аденауэр воспользовался рутинным визитом в Париж на совещание по вопросу о создании «Евроатома» (Европейского сообщества по атомной энергии), чтобы высказать свое мнение, пусть и в узком кругу, включавшем в себя премьер-министра Франции Ги Молле и министра иностранных дел Кристиана Пино. Поезд с Аденауэром прибыл в Париж 6 ноября, через день после того, как советский премьер Булганин, главный спонсор режима Насера, поставлявший ему оружие, пригрозил нанести ракетный удар по территории Англии и Франции, если те не прекратят боевые действия в зоне Суэцкого канала.

Французское правительство встретило Аденауэра с необычайной теплотой. Рота Национальной гвардии произвела салют. Были исполнены два государственных гимна⁸⁰. Один из членов немецкой делегации описал это событие следующим образом:

«Канцлер принял салют, как статуя, не шелохнувшись. Я вспомнил сцену на Национальном мемориальном кладбище в Арлингтоне [в 1953 году]. Даже самый хладнокровный человек был бы тронут значимостью и символичностью этого момента. В самый серьезный для Франции час после окончания войны два правительства стояли плечом к плечу»⁸¹.

Во время визита в Париж Аденауэр узнал об отказе Америки прекратить набег на фунт стерлингов, нанесший мощный удар британскому союзнику. Канцлер был обеспокоен, но не настолько, чтобы усомниться в важности НАТО. Наоборот, Аденауэр считал, что Европа должна дорожить связями с Америкой. НАТО, говорил он, наиболее важный элемент безопасности каждой европейской страны. Он предостерег хозяев от прямой конфронтации с Соединенными Штатами и в особенности от ответных выпадов любого рода, даже словесных. Более того, европейские союзники, сказал он, должны усилить свое сотрудничество внутри Европы:

«Франция и Англия никогда не будут державами, сравнимыми с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Германия тоже не будет. Для них остается единственный способ играть определенную роль в мире, а именно объединиться, чтобы появилась единая Европа. […] Нам нельзя терять время: Европа станет вашим реваншем»⁸².

К мысли о необходимости европейской интеграции Аденауэра подтолкнули Суэцкий кризис и в особенности франко-германские отношения, служившие страховкой от непостоянства Америки.

Франция следовала этому правилу в течение десяти лет после возвращения де Голля на пост президента в 1958 году, хотя самому де Голлю (как мы увидим из следующей главы) подсказки Германии, чтобы двигаться в направлении европейской автономии, не требовались. Франко-германские отношения во время президентства де Голля окрепли после того, как Аденауэр в сентябре 1958 года остановился с ночевкой в доме президента Франции в Коломбэ-ле-Дёз-Эглиз. Такого приглашения не удостаивался ни один из зарубежных лидеров.

Через два года после Суэцкого кризиса подозрения в надежности американцев вспыхнули у Аденауэра с новой силой. В ноябре 1958 года советский лидер Никита Хрущев бросил вызов Берлину. Хотя оккупационная администрация четырех держав формально продолжала действовать, с 1957 года Берлин фактически управлялся по законам ФРГ, и структура местных органов власти опиралась на свободные выборы, проводимые в контролируемых союзниками секторах города, в которых участвовали все крупные партии ФРГ[5]. Восточной частью Берлина под советским надзором управляла ГДР. Остатки четырехстороннего режима позволяли официальным представителям Запада и Востока свободно передвигаться по всему городу.

Ультиматум Хрущева западным союзникам, требовавший в течение шести месяцев ввести для Берлина новый статус, шел вразрез с основами внешней политики правительства Аденауэра и Североатлантического союза. Любое существенное изменение статуса Берлина под советским давлением привело бы в будущем к коммунистическому господству над городом и поставило бы под угрозу план развития Федеративной Республики под союзным и в первую очередь американским ядерным зонтиком. Однако Хрущев, хоть и угрожал применением силы, не решился осуществить свою угрозу в период действия ультиматума.

Эйзенхауэр ловко спустил конфронтацию на тормозах, втянув Хрущева в продолжительные дебаты по большей части процедурного свойства по вопросам, затронутым в ультиматуме, кульминацией чего стало приглашение советского лидера совершить в сентябре 1959 года неофициальный тур по США. Британский премьер-министр Гарольд Макмиллан придерживался такой же стратегии и в феврале 1959 года нанес визит в Москву. Среди главных союзников один де Голль занял стороннюю позицию и настаивал на отмене ультиматума как условии вступления в переговоры.