Генри Киссинджер – Лидерство (страница 11)
Хрущев, не зная, как лучше осуществить свою угрозу или попросту не желая получить в итоге войну, в мае 1959 года отменил крайний срок выполнения своих требований. Во время визита Хрущева в США он и Эйзенхауэр выпустили совместное коммюнике, содержавшее следующий пассаж: «Все неурегулированные международные вопросы [как, например, вопрос о Берлине] должны решаться не применением силы, а путем переговоров»83.
Несмотря на эту договоренность, Хрущев продолжал настойчивые попытки изоляции Западной Германии и подрыва ее морального духа. В мае 1960 года деятельность Хрущева привела к созыву парижской встречи в верхах четырех оккупационных держав без участия ФРГ, что подразумевало возможность принятия решений, не устраивавших Германию.
Участники прибыли на встречу как положено, но тут вмешался случай или судьба. 1 мая 1960 года над Россией был сбит американский самолет-разведчик У-2. Хрущев воспользовался инцидентом, чтобы потребовать от американцев извинений еще до начала переговоров. Когда Эйзенхауэр ответил отказом, Хрущев покинул встречу, однако не стал повторять прежние угрозы. Обсуждение вопроса о Берлине и надежности американцев Аденауэру пришлось продолжать уже с преемником Эйзенхауэра, Джоном Ф. Кеннеди.
Три беседы с Аденауэром
По иронической прихоти судьбы, через двадцать лет после того, как моя семья бежала из фашистской Германии, у меня появилась возможность принять участие в формировании долговременной политики по отношению к этой стране, вступившей к тому времени в НАТО, в качестве консультанта Белого дома при Кеннеди.
С официальными лицами зарубежных правительств я начал встречаться в конце 1950-х годов – сперва как ученый, изучавший европейскую историю, а в начале 1960-х – в роли консультанта Белого дома. Несмотря на мое восхищение лидерскими качествами Аденауэра, меня в тот период тревожил вопрос, как бурная политическая культура Германии отразится на решениях, налагаемых на страну холодной войной. В апреле 1961 года я подал президенту Кеннеди памятную записку, в которой написал:
«Страна, проигравшая две мировые войны, перенесшая три революции, совершившая преступления нацистской эпохи и за одно поколение дважды потерявшая свое материальное благополучие, не может не страдать от глубоких психологических ран. Она живет в атмосфере истерии и склонна к неуравновешенным поступкам. Один мой немецкий друг-писатель как-то сказал, что Германия – единственная из крупных европейских стран, которая не претерпела после войны сколько-нибудь заметного психологического шока. Она бросилась решать свои проблемы путем лихорадочных попыток восстановить свою экономику. Однако при этом остается потенциальной жертвой нервного срыва»84.
Этот отрывок запечатлел нестабильность обстановки, в которой работал Аденауэр, и психологические проблемы его политики.
Первый раз я встретился с Аденауэром в 1957 году, во время научной поездки в Германию. Наши встречи продолжались на протяжении десяти лет, до самой его смерти. Последние из десяти или около того встреч состоялись после его ухода в отставку в 1963 году. Я с благодарностью выслушивал его иногда меланхолические размышления о собственной жизни и будущем немецкого народа, которому, несмотря на окончание оккупации, похоже, было суждено бесконечно терпеть в своем доме британские, французские и американские войска – на этот раз как элемент сдерживания советского вторжения.
Кабинет канцлера находился во дворце Шаумбург, бывшей резиденции рейнского аристократа XIX века. Хотя и красиво отделанный по стандартам того времени, кабинет был слишком мал, чтобы в нем полностью уместилось хозяйство управления современным бюрократически-технократическим государством. В резиденции канцлера преобладали простые кресла и диваны, всякие технические новшества были сведены до минимума. Его кабинет скорее напоминал гостиную, чем центр власти. За исключением небольшого числа главных советников, рабочий персонал располагался в других местах Бонна, города слишком скромного, чтобы служить столицей крупного государства.
Авторитет Аденауэра отчасти зиждился на его личности, соединяющей в себе достоинство и силу. Его лицо, наполовину парализованное из-за повреждений, полученных во время автомобильной аварии, когда ему было немного за сорок, и его манера держаться, одновременно учтивая и замкнутая, недвусмысленно говорили: вы вступаете в мир, где правят принципы и безразличие к громким лозунгам и нажиму. Аденауэр всегда говорил спокойно, лишь изредка прибегая к скупым жестам. Он был готов в любое время обсуждать текущие вопросы, но в беседах со мной никогда не касался своей личной жизни. Моими делами он тоже не интересовался, хотя, если брать во внимание пресловутую эффективность немецкой бюрократии, разумеется, знал историю моей семьи и понимал, какие разные пути судьба уготовила мне и ему.
Аденауэр умел точно оценить характер человека и подчас высказывал свои наблюдения в язвительной форме. Во время дискуссии о том, какие качества нужны сильному лидеру, он предостерег «никогда не путать энергичность и силу». В другой раз он пригласил меня в свой кабинет сразу же после того, как его покинул другой посетитель, незадолго до этого привлекший к себе внимание прессы своими нападками на Аденауэра. Я, разумеется, не смог скрыть удивления, увидев, с какой сердечностью они прощались. Свою беседу со мной Аденауэр начал словами: «Мой дорогой профессор, в политике важно уметь мстить без горячности».
Октябрь 1957 года
Наша первая беседа началась с темы отношений Запада и Советского Союза. Аденауэр утверждал, что конфликт между ними имел фундаментальную и постоянную природу, и предостерегал от уступок Советам или Восточной Германии. Нынешний статус Берлина как расколотого города был сложным, говорил он, но в то же время прочным, а за любым предложением, поддержанным Советами, «изменить» или «улучшить» его стояло желание ослабить единство Запада и автономию Берлина – точно таким же было коварное предложение Сталина о воссоединении Германии, поступившее за пять лет до нашей беседы.
К тому же, как считал Аденауэр, Советский Союз являлся не единственной угрозой для остального мира. Знаю ли я, спросил он, что серьезные обозреватели пророчат скорый разрыв отношений между Китаем и Россией? Перед лицом новых вызовов, продолжал канцлер, Западу не следует ослаблять свои позиции распрями между союзниками. Так как в то время ухудшение китайско-советских отношений открыто не обсуждалось, я воздержался от каких-либо замечаний. Аденауэр принял мое молчание за выражение согласия. Он повторил это предостережение во время первой беседы с Кеннеди в 1961 году, добавив: «Кстати, профессор Киссинджер со мной согласен»85.
Главной целью первой беседы Аденауэра со мной послужило изучение надежности американских ядерных гарантий. В это время ядерному оружию было десять лет с небольшим, и стране, рискующей своим полным уничтожением ради спасения другой страны, история не могла служить примером. На раннем этапе своего существования у НАТО, по собственному признанию альянса, не имелось достаточно сил для обороны обычными средствами. Поэтому главным стал вопрос: пойдут ли США на риск ядерной войны?
Когда я возразил, сказав, что в зарождающемся новом мировом порядке Америка не будет делать различий между своими интересами и интересами союзников, Аденауэр вежливо напомнил, что всего год назад, во время Суэцкого кризиса, Америка не заняла такую позицию даже в отношении интересов своих самых главных союзников (Великобритании и Франции).
Когда беседа коснулась этой темы, Аденауэр начал высказывать еще более откровенные сомнения по ядерному вопросу, что подвигнуло его выдвигать один за другим неожиданные вероятные сценарии, в которых решимость президента могла подвергнуться серьезным испытаниям. Пошел бы, например, лидер США на риск ядерной катастрофы в последние месяцы своего президентского срока? Или в трехмесячный период между избранием и вступлением в должность? А если бы над крупным американским городом взорвалась водородная бомба? На этом этапе американо-германских отношений вопросы Аденауэра, как бы прямолинейно они ни звучали, задавались главным образом для того, чтобы получить подтверждение поддержки со стороны США. Я повторил стандартный американский ответ о безоговорочной приверженности моей страны своим обязательствам. Однако в ходе наших дальнейших бесед сомнения Аденауэра насчет ядерной стратегии продолжали шириться и углубляться.
Май 1961 года – гибкое реагирование
Моя следующая беседа с Аденауэром состоялась 18 мая 1961 года уже в иной политической обстановке. Аденауэр прежде не имел дела с такими людьми, как новый американский президент Джон Ф. Кеннеди. Этот речистый, моложавый, динамичный политик, заслуженный ветеран боевых действий на Тихом океане во время Второй мировой войны, пришел на смену плеяде политических лидеров, родившихся еще до Первой мировой войны. Впитав в себя уверенность «лучшего из поколений американцев», Кеннеди был полон решимости направить энергию и веру этого поколения на достижение стоящих перед Америкой глобальных целей[6]. Хотя он жил в Европе в период службы его отца послом в Великобритании (1937–1940 гг.) и приезжал туда студентом и сенатором, Кеннеди только после избрания президентом начинал заниматься вопросом о том, как развеять страхи побежденной Германии, одновременно занятой восстановлением Европы и защитой своей политической системы от советской угрозы.