Генри Каттнер – Древо познания (страница 41)
ЭТИ СЛОВА разлились по его сознанию, словно легкая рябь в резервуаре с водой, которая постепенно растворилась в безмятежном ритме слияния.
Он едва обратил внимание на то, что голос замолчал.
Совершенно расслабившись, он отдался потоку разума, выйдя за пределы физического тела. Отныне его ничто не волновало. Ответы на все вопросы, сомнения и колебания тихо поглотились величайшим спокойствием сложного разума.
Неожиданно для себя он начал воспринимать то, что не мог ранее — тонкую рябь света, волны безымянных цветов, звуков. Все это складывалось в причудливые калейдоскопические узоры, формирующиеся по мере того, как волны невиданного восторга перехлестывались друг с другом. Узоры, сливающиеся в одно целое, простирались далеко за пределы привычных измерений через пространство и время.
Он все меньше понимал этот узор, его цвета и ощущения каким-то образом становились его собственными, он был огромным узорчатым существом, которое простиралось через измерения и заполняло пространство от края до края — пространство, которое не имело границ, и теперь само сознание таяло.
Что-то коснувшееся лба вернуло его из небытия. Он открыл пустые глаза и увидел зеленый лесной мир. Виноградная лоза, тянувшаяся по большому разбитому камню рядом с ним, коснулась его лица своими листьями, когда подул ветер. Он сел и огляделся.
Он сидел на краю огромной серой развалины, разбитые блоки которой громоздились на земле, насколько хватало глаз, чтобы проникнуть в джунгли. Это были старые развалины, потому что над ними росли виноградные лозы, а серые камни покрывал густой мох. Было что-то неприятное в роскоши этого мха, зеленых сладострастных лиан.
Слабый запах, похожий на запах давно разложившейся плоти, висел над разбитыми блоками, и зеленые твари вонзали жадные корни в свои трещины и щели, расцветая из серости, как из самой богатой почвы.
Глаза мужчины безучастно скользнули по развалинам. Что-то дразнило его в глубине сознания, и он нахмурил брови в глупой попытке вспомнить. Казалось, он каким-то образом, с отдаленной частью самого себя, плавает в морях славы, где бушует прибой, чьи гребни разбиваются в музыку, легкую, как сон, плывущий через глубины безымянной красоты. Он мог вспомнить и цвета, и самые прекрасные волны звуков, и покой, такой глубокий, что даже сам мозг погрузился в тишину. А потом… потом…
Воспоминание исчезло. Он чувствовал себя тяжелым, очень скучным и немного испуганным. Другой разум уходил все дальше и дальше, растворяясь в великолепии, теряя всякий контакт с телом, которое его приютило. Ему почему-то захотелось плакать, и слезы медленно потекли по его лицу. Но он забыл, почему.
Через некоторое время в его глазах зажегся свет, и он пустым взглядом посмотрел на запад, где сквозь деревья пробивались лучи заходящего солнца. Он счастливо улыбнулся и, спотыкаясь, поднялся на ноги, направляясь к нему неуклюжей походкой. На ходу он натыкался на деревья, продирался сквозь лианы, висевшие поперек дороги. Ветви хлестали по лицу, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы отбиться от них. Забытые руки болтались по бокам.
Он вышел на берег как раз вовремя, чтобы увидеть, как последние красные отблески уходят за горизонт. Он пошел бы прямо на закат, но вода, плескавшаяся вокруг лодыжек, отвлекла его, и он опустился на край прибоя, удовлетворенно играя с раковинами, выброшенными на берег. А позади него с неба падал яркий свет.
СВИДАНИЕ ВНЕ ВРЕМЕНИ
I
В СВОИ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ Эрик Рознер успел побывать везде, где только можно. Он объехал весь мир на баржах для перевозки скота, впервые убил человека в уличной драке в Шанхае, был на волоске от расстрела и тайком пробрался на исследовательский корабль, направлявшийся в экспедицию на Южный полюс.
В двадцать пять лет он заблудился в сибирской глуши, возглавил отряд татарских бандитов, взял на себя командование китайским полком и прошел сотню сражений, воюя за обе стороны.
К тридцати годам уже не осталось континента или столичного города, которого он бы не посетил, и не было джунглей, пустынь или горных хребтов, не оставивших шрамов на его могучем, как у викинга, теле. Раны и царапины от тигриных когтей и русского кнута, китайских пуль и ножей диких темнокожих воинов из африканских лесов могли рассказать о полной опасностей жизни. В тридцать лет у него за плечами была такая захватывающая, скандальная и бурная деятельность, какой могли похвастаться лишь немногие шестидесятилетние мужчины. Но в тридцать он понял, что не намерен останавливаться на достигнутом.
Хоть жизнь и била ключом, тем не менее, время шло, и Эрик Рознер все больше ощущал потребность в чем-то, чего был лишен все эти годы, но не мог понять, чего именно. Поначалу он даже не осознавал, что ему чего-то не хватает, но с каждым разом все больше и больше разочаровывался в новом опыте… Возможно, таким образом его подсознание пыталось слепо заполнить зияющую пустоту в душе.
Эрик Рознер так много успел повидать за свои тридцать буйных лет, что лихорадочные поиски новизны уже не приносили должных результатов. Он успел пожить в богатстве и бедности, испытать всевозможные удовольствия и пережить боль. Весь накопленный человечеством опыт казался просто детским лепетом. Жажда острых ощущений, сопровождавшая его все эти годы, сменилась серой скукой. А для такого человека, как Эрик Рознер, скука была подобна смерти.
Возможно, так случилось из-за острой нехватки любви в его жизни. Ни одна из целовавших и обожавших его, а также скучающих по нему девушек не значила для него ровным счетом ничего. Ему ничего не оставалось, кроме как продолжать поиски.
Во время этой беспорядочной охоты за новизной он познакомился с ученым Уолтером Доу. Это была совершенно случайная встреча, и они, возможно, никогда не встретились бы еще раз, если бы не мимолетно брошенная фраза Эрика про нехватку приключений в жизни.
— Да что ты можешь знать о приключениях? — с вызовом спросил ученый и рассмеялся.
Это был маленький человечек с копной преждевременно поседевших волос. От улыбки его лицо покрылось сеткой морщин.
— Конечно, твоя жизнь была полна опасностей и перестрелок! Но все это не имеет ничего общего с настоящими приключениями. Наука — вот единственная область, где можно столкнуться с ними. И я говорю на полном серьезе! Представь себе волнение, которое ты испытаешь, совершив научное открытие! А ведь нас ждет бесконечное множество тайн природы! Человек никогда в жизни не сможет переплыть океан неизведанного! Говорю тебе, я…
— О, да, конечно, — лениво перебил его Эрик. — Я понимаю, о чем ты. Но все это точно не для меня. Я человек действия. Многочасовое нависание над микроскопом совершенно точно не входит в мое понятие о веселье.
ВОЗНИКШИЙ после этого спор в последующие недели перерос в странную дружбу, полную разногласий, которая очень сблизила Эрика и Доу. Но все же им предстояло узнать друг друга гораздо ближе, чтобы добиться настоящего взаимопонимания.
Для Уолтера Доу существовал только один Бог — инерция.
— Это краеугольный камень всего сущего, — с благоговением любил говорить он, — благодаря которому происходят временные приливы и отливы, и все то материальное и нематериальное, что видит человек, изменяется, исчезает и перерождается. Но основа все равно есть и будет. И это та самая абсолютная инерция! Каких высот достигло бы человечество, если бы научилось управлять инерцией!
— А что такое инерция? — спросил Эрик и тут же поймал на себе полный отчаяния взгляд Доу.
— Все знают, что такое инерция. Это первый закон Ньютона, гласящий, что каждое тело находится в состоянии покоя или двигается по прямой только при отсутствии воздействия на него других сил. Это та самая сила, из-за которой людей откидывает в сторону, когда машина входит в поворот. Из-за нее лошади трудно сдвинуть с места тяжелый груз, но тащить его дальше гораздо легче. На этом свете нет ничего, что не подчинялось бы закону инерции… абсолютно ничего! Но Ньютону и в голову не приходило, какие бездонные пропасти силы скрываются за его, казалось бы, простым утверждением. Значение его открытия чрезвычайно недооценено! Описать инерцию — все равно что описать море, просто сказав, что на море есть волны с белыми гребнями. Сила инерции присуща всему, точно так же, как всему живому нужна вода. Но за этой инерцией, столь слабо проявляющейся в материи, скрывается необъятная сила, превосходящая мощь всех морей и океанов вместе взятых! Любой океан по сравнению с инерцией является лишь крошечной флягой. Ты совершенно не обязан понимать все мои рассуждения, потому что слеплен из другого теста. И иногда я задаюсь вопросом, получится ли у меня объяснить даже другому физику все открытия, совершенные мной за последние десять лет. Тем не менее, я твердо верю в одно: можно попробовать зацепиться за краеугольный камень инерции, который является основой всего сущего и на котором зиждется материя, и… и попробовать подчинить себе время!
— Ага, и затем обнаружить, что вылетел в бездну космоса, как в трубу, — усмехнулся Эрик. — Даже я знаю, что Вселенная постоянно движется сквозь пространство. Не знаю, как насчет времени, но я почти уверен, что пространство не одобрит твой эксперимент.