Генри Хаггард – Рассвет (страница 66)
— Я вполне понимаю ваши чувства, но ведь соглашение подразумевает обязательства с обеих сторон, не так ли? Особенно соглашение «за полученную выгоду», как говорят юристы.
Филип заметно поморщился.
— Лучше бы я никогда не имел с вами никаких соглашений!
— О! Если вы хорошенько подумаете, то, я уверена, не станете это утверждать. Ну, значит, решено. Полагаю, она скоро уедет. Я рада, что вы так хорошо выглядите — совсем не так, как ваш кузен, уверяю вас. Я не слишком высокого мнения о состоянии его здоровья. До свидания, напомните обо мне Анжеле. Кстати, я не знаю, слышали ли вы, что Джордж получил решительный отпор в этом направлении; в настоящее время он не намерен больше ни на чем настаивать, но, конечно, соглашение остается в силе. Никто не знает, что принесет нам завтрашний день.
«Что касается тебя и моего любезного кузена, то я очень удивлюсь, если за этим не последует какая-нибудь подлость! — подумал Филип, услышав, как хлопнула входная дверь. — Что ж, придется покончить с Пиготт… Будь проклята эта женщина с лицом злой колдуньи. Лучше бы я никогда не отдавал себя в ее власть; железная рука довольно отчетливо ощущается сквозь бархатную перчатку».
Жизнь никогда не бывает омрачена полностью, и в то утро горизонт Анжелы осветился двумя яркими лучами солнца, которые пролили свой веселый свет на серое однообразие ее пребывания в родном доме. Ибо в последнее время, несмотря на редкие приступы неистового возбуждения, ее жизнь была столь же однообразна, сколь и несчастна. Всегда одно и то же тревожное горе, одни и те же страхи, одна и та же тоска ежечасно окружали ее, как призраки в тумане — нет, не как призраки, а как настоящие живые существа, подглядывающие за ней из темноты. Действительно, иногда неясные предчувствия и неосязаемые страхи, которые постепенно усиливали свою власть над ней, выходили из-под ее контроля и пробуждали в ней неугомонное желание действия — любого действия, неважно какого, — которое могло бы вырвать ее из этих скучных оков нездорового умственного застоя. Именно это страстное желание сделать хоть что-нибудь заставило ее, изнемогавшую физически от удушливой жары летней ночи, а умственно — от мыслей об отсутствующем возлюбленном и воспоминаний о зловещих словах леди Беллами, спуститься к берегу озера в тот вечер, когда Джордж навестил ее отца; оказавшись там, она попыталась хоть ненадолго забыть о своих бедах, отдавшись искусству, которым владела с детства.
То же самое чувство заставляло ее проводить долгие часы днем и даже ночью, когда по всем правилам она должна была бы спать, погрузившись в бесконечные математические расчеты и решая или пытаясь решить почти нерешаемые задачи. Она обнаружила, что напряженные умственные усилия действовали в противовес раздражению, и хотя это может показаться странным, но одна только математика, благодаря интенсивным размышлениям, которых она требовала, оказывала на нее успокаивающее действие. Однако, поскольку нельзя постоянно засыпать лишь при помощи хлорала, не заплатив за это в той или иной форме, освобождение Анжелы от тяжелых мыслей было достигнуто немалой ценой для ее физического здоровья. Когда один и тот же мозг, как бы хорошо он ни был развит, должен усердно учиться и много страдать, плоть не может не отреагировать. В случае Анжелы внешним и видимым результатом такого положения вещей стало то, что она сильно похудела, а истощенный занятиями разум стал давать сбои, погружая свою владелицу в приступы депрессии, которые становились все ужаснее от внезапного предчувствия беды, вспыхивавшего в тайниках ее разума и на мгновение бросавшего зловещий отсвет на его мрак — так ночью молния прорезает непроглядную тьму…
Именно в один из худших таких припадков, в ее «пасмурные дни», как она описывала их Пиготт, ее и настигла хорошая новость. Когда она одевалась, Пиготт принесла ей письмо, которое Анжела, узнав четкий почерк леди Беллами, вскрыла в страхе и тревоге. В конверте лежала короткая записка и еще одно письмо. Записка гласила следующее:
На какое-то мгновение Анжела почувствовала сильнейшее искушение не доверять этим словам и почти решилась бросить конверт в огонь, уверенная, что в траве притаилась змея и что это искусно замаскированное любовное письмо. Но любопытство взяло верх, и она открыла письмо так осторожно, как будто оно было заражено — при помощи ручки щетки для волос. Однако содержание письма и впрямь таило сюрприз.
Трудно было бы представить, чтобы письмо принесло кому-то такое же удовлетворение, как то, которое испытала Анжела.
— Пиготт! — воскликнула она, чувствуя, что ей совершенно необходимо поделиться с кем-то своей радостью, и забыв, что эта достойная и добрая душа ничего не знает, кроме самых общих сведений, о домогательствах Джорджа. — Он бросил меня; подумай только, он оставит меня в покое! Я почти люблю его за это!
— И о ком же это вы говорите, мисс?
— Разумеется, о моем дяде Джордже — говорю тебе, он оставит меня в покое!
— Что ж, это самое меньшее, что он может сделать, мисс. А что касается покоя — то я не знаю, предлагал ли он что-нибудь иное. Но это напомнило мне, мисс, хотя я и понятия не имею, с чего бы, как миссис Хокинс, приставленная присматривать за домом викария, пока его преподобие Фрейзер отсутствовал, рассказала мне вчера вечером, что она намедни получила телеграмму, от которой, по ее словам, так и брякнулась в обморок, а потом стала вся желтая, как бумага, не говоря уж о четырех… нет, шести! Шести носильщиках, которые его преподобие… Погодите, о чем это я?
— Право, не знаю, Пиготт, но, полагаю, что ты собиралась рассказать мне, что было в телеграмме.
— Да! Мисс, это в точности так, но у меня иногда так сильно кружится голова, что я начинаю сбиваться…
— Пиготт! Так что было в телеграмме?
— Господи, мисс, как вы вечно торопитесь, прошу прощения… там говорилось, что преподобный Фрейзер… нет, миссис-то Хокинс говорит, что это не может быть правдой, потому что это совершенно не в духе преподобного, и потому у нее есть веские основания…
— Так что с мистером Фрейзером, Пиготт? Он нездоров?
— Боже упаси! Насколько я помню, в телеграмме об этом не было ни слова. Ох, я забыла — сегодня это будет или завтра!
— О, Пиготт, — простонала Анжела, — скажи мне, наконец, что было в телеграмме!
— Ну так я же говорю, мисс, что миссис Хокинс говорит, что это, должно быть, ошибка, потому что…
— Да что?! — почти закричала Анжела.
— Ну, что преподобный Фрейзер вернется домой с полуденным поездом и хочет бифштекс на ланч, не упоминая, однако, о луке, что очень озадачивает миссис Хокинс…
— О, как же я рада! Почему ты не сказала мне раньше? Я избавилась от дяди Джорджа, и мистер Фрейзер вернулся! Я совершенно счастлива… По крайней мере, могла бы быть совершенно счастлива, если бы Артур был здесь, — закончила Анжела со вздохом.
Решив, что преподобный уже покончил с бифштексом, с луком или без него, Анжела поспешила в дом священника и с прежней детской непосредственностью ворвалась к мистеру Фрейзеру, не дожидаясь, пока миссис Хокинс объявит о ее визите. Подбежав к нему, она схватила преподобного за обе руки.
— Вы наконец вернулись! О, как долго вас не было — и как же я рада вас видеть!
Мистер Фрейзер, который, как ей показалось, постарел за время своего отсутствия, сначала немного покраснел, а потом немного побледнел и сказал:
— Да, Анжела, вот и я, снова в своей старой норе; очень хорошо, что вы так скоро пришли навестить меня. А теперь садитесь и расскажите мне все о себе, пока я буду распаковывать вещи. Но, боже мой, дорогая, что с вами такое? Вы похудели и как будто несчастны, и… куда делась ваша чудесная улыбка, Анжела?
— Не обращайте на меня внимания, сначала вы должны рассказать мне все о себе. Где вы были и что делали все эти долгие месяцы?
— О, я наслаждался жизнью и объехал половину обитаемого земного шара, — ответил он с несколько натянутым смехом. — Швейцария, Италия и Испания — всех я почтил своим присутствием, но устал от них… и вот я снова в своем милом доме и рад видеть дорогие знакомые лица, — тут он указал на свое обширное собрание произведений классиков. — Но расскажите же мне о себе, Анжела. Я устал от внимания к своей персоне, уверяю вас.