Генри Хаггард – Рассвет (страница 65)
— Джордж, ты, должно быть, сошел с ума.
— Ты увидишь, сумасшедший я или нет. Знаешь, что разбойники сделали с парнем, которого недавно поймали в Греции и за которого хотели получить выкуп? Сначала они послали друзьям его ухо, потом нос, потом ногу и, наконец, голову — все по почте, заметь. Ну так вот, дорогая Анна, именно так я и собираюсь расплатиться с тобой. У тебя будет неделя на то, чтобы придумать новый план ловушки для птички, которую ты спугнула, и если ты его не придумаешь, то сначала я отправлю твоему мужу одно из тех интересных писем, которые у меня хранятся, — анонимно, знаешь ли, — не очень компрометирующее, но такое, которое возбудит его любопытство и заставит навести справки; потом я подожду еще неделю…
Леди Беллами больше не могла этого выносить. Она вскочила со стула, бледная от гнева.
— Ты дьявол в человеческом обличье! Что же, интересно, так долго удерживало меня от того, чтобы уничтожить тебя и себя тоже? О! Ты не должен смеяться; у меня есть средства, чтобы сделать это, если я захочу: я собирала их в течение двадцати лет.
Джордж снова хрипло рассмеялся.
— Ох, ужас-ужас, уже боюсь! Но я не думаю, что ты дойдешь до этого; ты бы не решилась, а если и дойдешь, то мне все равно — я, видишь ли, довольно безрассуден.
— Что касается твоих угроз, — продолжала леди Беллами, не обращая на него никакого внимания, — то мне на них плевать, потому что, как я уже сказала, у меня есть противоядие. Ты знаешь меня уже много лет, скажи, ты когда-нибудь видел, как самообладание меня покидало? Неужели ты думаешь, что я — женщина, которая смирится с проигрышем, если может выбрать смерть? Нет, Джордж, я предпочту уйти в вечность на гребне волны моего успеха, как это бывало и раньше, и позволю себе либо погибнуть, либо вознестись к еще большим высотам. Все, что было во мне хорошего, ты разрушил. Я не говорю, что это была целиком твоя вина, ибо злая судьба связала меня с тобой, и тебе даже может показаться странным, когда я говорю, что, зная тебя таким, какой ты есть, я все еще люблю тебя. Чтобы заполнить эту пустоту, растоптать нахлынувшие воспоминания, я сделала себя рабой собственного честолюбия и приобрела иную силу, природу которой ты понять не в состоянии. Человек, за которого ты меня выдал замуж, сегодня богат и знатен, он рыцарь. Я сделала его таким. Если я проживу еще лет двадцать, его богатство будет колоссальным, а влияние — безграничным, и я стану одной из самых могущественных женщин в королевстве. Почему ты вообразил, что я так боюсь твоего предательства? Неужели ты думаешь, что я стану беспокоиться, если узнают, что я давно отбросила в сторону этот несчастный фиговый листок, добродетель — жалкий фетиш, выдающий трусиху или дурочку, ибо, заметь, все женщины — или почти все — были бы порочны, если бы осмелились на это. Страх и нищета духа сдерживают их, а вовсе не добродетель. Ведь именно благодаря их порокам, должным образом управляемым, женщины всегда поднимались и всегда будут подниматься. Я полагаю, чтобы стать действительно великой, женщина должна быть особенно порочной, и порок я, соответственно, уважаю. Нет, я боюсь не твоих разоблачений. Я боюсь лишь потому, что у меня есть муж, чья горькая и справедливая обида на меня накапливается из года в год, и который только и ждет возможности уничтожить меня. И он не единственный мой враг. В его умелых руках письма, которыми ты владеешь, могут быть использованы, чтобы сделать меня бессильной, ибо таково уж общество в этой стране. Да, Джордж, все хорошее во мне умерло; безумная любовь, которую я тебе дарила, ежечасно попирается, и все же я не могу избавиться от нее. Только из-за нее силы покидают меня, и я становлюсь слаба, как ребенок. Мне в удел остаются лишь сила воли, чувство власти над окружающими меня тупицами и еще более острое удовольствие, о котором ты не знаешь. Если их отнять, то какой будет моя жизнь? Пустота, голая пустошь, бесплодная пустыня, место, где я ни за что не останусь! Я предпочла бы искушать неизвестное. Даже в аду должен найтись простор для моих способностей!
Она помолчала немного, словно ожидая ответа, а затем продолжила:
— Что же касается тебя, бедняжка, то словами не передать, как я тебя презираю. Ты отвергаешь меня и мою преданность, чтобы следовать природе, по-своему, впрочем, даже более великой, чем моя собственная, природе, основанной на принципе добра — в то время, как моя природа основана на принципе зла — но природе, которой твоя натура совершенно чужда. Можно ли смешать свет с тьмой или прогорклое масло с водой? С таким же успехом можно надеяться слить твою жизнь, черную от всевозможного зла, с жизнью прекрасного создания, которое ты хочешь осквернить. Неужели ты думаешь, что такая женщина, как она, действительно изменит своей любви, даже если ты заманишь ее в ловушку? Глупец, ее сердце бьется так же высоко над тобой, как сияют звезды; а без сердца женщина — это всего лишь оболочка, которой овладевают несчастные и жалкие создания вроде тебя. Но ты продолжай — бросайся на эту сияющую чистоту, которая в конце концов ослепит и уничтожит тебя. Следуй собственному року, Джордж! Я найду для тебя средства; мое дело — повиноваться тебе. Ты женишься на ней, если захочешь, и познаешь на вкус возмездие, когда оно тебя настигнет. Успокойся, сегодня я больше не намерена терпеть твою дерзость.
С этими словами она вышла из комнаты, оставив Джорджа в некотором испуге.
Добравшись до Рютем-Хаус, леди Беллами направилась прямиком в кабинет мужа. Он принял ее очень вежливо и пригласил сесть.
— Я пришла посоветоваться с вами по очень важному делу, — сказала она без обиняков.
— Это действительно весьма необычный случай, — отвечал сэр Джон, потирая сухие ручки и неуверенно улыбаясь.
— Оно не вполне касается меня, но выслушайте внимательно, — и она дала ему полный, точный и ясный отчет обо всем, что произошло в связи с решением Джорджа жениться на Анжеле, не упуская ни одной мелочи.
Сэр Джон не выразил удивления; он был очень тертым калачом, этот сэр Джон, на которого бесполезно было расставлять любые сети, независимо от того, знал он о них, или нет. Ничто в этом мире, если только оно не могло повлиять на его собственный комфорт или безопасность, не могло стереть с его лица мягкую и благодушную улыбку. Он никогда и ничему не удивлялся. Раз или два он задавал вопросы, чтобы прояснить какой-то момент в повествовании — но и только. Когда жена закончила, он сказал:
— Ну что ж, Анна, вы рассказали очень интересную и забавную историю, вдвойне интересную, если мне позволено будет так выразиться, учитывая, что она касается Джорджа Каресфута, и рассказывает ее сама леди Беллами; но, похоже, ваши с ним совместные усилия потерпели неудачу. Что же вы хотите, чтобы я сделал?
— Я хочу спросить вас, можете ли вы предложить какой-нибудь план, который не потерпит неудачи. Вы очень хитры, по-своему, и ваш совет может оказаться удачным.
— Дайте-ка подумать… молодой Хейгем сейчас на Мадейре, не так ли?
— Я в точности не знаю…
— Зато я знаю, — и он достал из ящика стола записную книжку. — Дайте-ка подумать, кажется, где-то здесь была запись… А, вот и она!
— Значит, у вас уже есть план?
— Да, — отвечал сэр Джон в глубоком раздумье, — мне кажется, я знаю, что делать… но мне нужно время, чтобы хорошенько все обдумать. Я поговорю с вами об этом завтра.
Когда леди Беллами ушла, маленький человечек встал, огляделся, чтобы убедиться, что его никто не слышит, и затем, радостно потирая сухие ручки, с небывалым жаром и весьма громко произнес тоном торжествующего удовлетворения:
— Господь предал врагов моих в руки мои!
Глава XL
Через два дня после того, как сэр Джон был посвящен в тайну, леди Беллами посетила Филипа, и визит этот доставил последнему изрядное неудобство. Поговорив немного на общие темы, гостья поднялась, чтобы уйти, но спохватилась.
— Кстати, мистер Каресфут, — сказала она, — я совершенно забыла о цели своего визита. Вы, может быть, помните наш разговор некоторое время назад, когда я передала вам некий забытый долг?
Филип кивнул.
— Значит, вы не забыли, что одним из пунктов нашего небольшого устного соглашения было то, что, если это будет в интересах всех участвующих сторон, старая няня вашей дочери не должна оставаться в вашем доме?
— Я помню.
— Знаете, я не могу отделаться от мысли, что для Анжелы, должно быть, очень плохо находиться в обществе такой необразованной и не очень утонченной женщины, как Пиготт. Пожалуй, я все же посоветую вам избавиться от нее.
— Она живет в моем доме уже двадцать лет, и моя дочь очень привязана к ней. Я не могу ее выгнать.
— Увольнять старого слугу всегда больно — почти так же, как выбрасывать старое платье; но когда платье изношено, его
— Не представляю, как мне сделать это.