Генри Хаггард – Рассвет (страница 35)

Филип побледнел, как смерть, и поспешно вышел из комнаты.

«Хорошо, — размышляла леди Беллами, наблюдая за тем, как действует пущенная ею отравленная стрела. — Нужно дать ему понять, что я никогда ничего не забываю».

Однако Анжеле, несмотря на уход ее отца, путь оказался закрыт.

— Как! — воскликнул Джордж, который, придя в доброе расположение духа, становился худшим из всех видов нахалов, эдаким шутливым нахалом. — Вы тоже собираетесь удрать с урока, моя прелестная племянница? Нет-нет, сперва вы должны заплатить штраф, впрочем, не слишком обременительный!

С этими словами он обвил ее талию своей длинной рукой, готовясь заключить в родственные объятия.

Поначалу Анжела, не привыкшая к шуткам подобного рода, не поняла его намерений, однако поняв и будучи чрезвычайно сильной физически молодой женщиной, она быстро положила им конец, оттолкнув Джорджа от себя одним движением своего гибкого тела так резко, что дядюшка, споткнувшись о скамеечку для ног, растянулся во весь рост на полу. Увидев, что она наделала, Анжела повернулась и побежала за отцом.

Что касается Артура, то для его расшалившихся нервов это было уже слишком, и он буквально покатился со смеху, да и леди Беллами была близка к этому, как никогда.

Джордж побледнел от гнева.

— Мистер Хейгем! — сказал он. — Я лично не вижу ничего смешного в несчастном случае.

— Разве? — спросил Артур. — Вы правы, но это самый нелепый несчастный случай, который я когда-либо видел.

Джордж отвернулся, пробормотав то, чего его гость, вероятно, не расслышал, и тут же набросился с упреками на леди Беллами.

— Мой дорогой Джордж, — хладнокровно возразила она, — пусть это маленькое приключение научит вас, что мужчинам средних лет не следует позволять себе чрезмерной галантности по отношению к молодым леди, и особенно к хорошо развитым физически молодым леди. Доброй ночи!

В ту же минуту лакей доложил, что Артура ждет экипаж.

— До свидания, мистер Хейгем, до свидания! — сказал Джордж с гневным сарказмом. — В течение двадцати четырех часов вы убили мою любимую собаку, обиделись на мой добрый совет и высмеяли мое несчастье. Если мы еще когда-нибудь встретимся, вы, без сомнения, приготовите мне новые сюрпризы, — и, не дав Артуру времени ответить, он вышел из комнаты.

Глава XXI

Рано утром на следующий день после отъезда Артура из Айлворта леди Беллами получила записку от Джорджа Каресфута, в которой он просил ее, если это будет удобно, прийти к нему сегодня утром, так как ему нужно переговорить с ней о чем-то очень важном.

— Джон, — обратилась она к мужу за завтраком, — не хочешь ли ты сегодня утром нанять экипаж?

— Нет, не хочу. С чего бы?

— С того, что я еду в Айлворт.

— А не лучше ли в таком случае вам нанять экипаж, погрузить туда свои вещи и переселиться в Айлворт? Это избавило бы нас от лишних хлопот — посылать коляску туда и обратно! — с едким сарказмом процедил ее муж.

Он растянулся во весь рост

Леди Беллами срезала верхушку яйца одним решительным движением — все ее движения всегда были решительными — прежде чем ответить.

— Я полагала, — сказала она, — что мы покончили с этой чепухой несколько лет назад. Вы хотите начать снова?

— Да, леди Беллами, это именно так. Я больше не собираюсь терпеть издевательства и насмешки этого проклятого негодяя Каресфута. Кроме того, я не собираюсь терпеть ваши постоянные визиты к нему!

— Вы терпели их двадцать лет, теперь уже поздно возражать, не так ли? — холодно заметила она, принимаясь за яйцо.

— Никогда не поздно исправиться; вам тоже еще не поздно спокойно остаться дома и исполнять свой долг перед мужем.

— Большинство людей сочли бы, что я хорошо его исполняла. Двадцать лет назад вы были никем, и у вас не было, если можно так выразиться, ничего. Теперь у вас есть титул и от трех до четырех тысяч в год. Кого вы должны благодарить за это? Уж точно не самого себя.

— Будь прокляты титул и деньги! Я предпочел бы быть бедным адвокатом с большой семьей и пятью сотнями фунтов в год на ее содержание, чем жить так, как живу я, разрываясь между вами и этим вульгарным чудовищем Каресфутом. Это собачья жизнь, а не человеческая! — бедняга Беллами был так потрясен своими реальными или воображаемыми обидами, что слезы действительно покатились по его пухлому личику.

Жена посмотрела на него с некоторым удивлением.

— Мне кажется, — заметила она, — что ты жалкое создание, Джон.

— Может быть, и так, Анна, но я скажу тебе, что даже жалкое создание может зайти слишком далеко, если его довести. Возможно, тебе стоит быть немного осторожнее.

Она бросила на мужа быстрый взгляд, не лишенный некоторой опаски, потому что в его голосе прозвучало нечто такое, что ей не понравилось, но вид у него был до смешного жалкий, и это ее успокоило. Она доела яйцо, а затем, медленно водя ложкой по скорлупе, сказала:

— Не угрожай мне, Джон; это дурная привычка и она свидетельствует о том, что ты плохой христианин; кроме того, она может вынудить меня уничтожить тебя… в порядке самозащиты, разумеется, ты же знаешь.

С этими словами, оставив после себя жалкие обломки скорлупы и сэра Джона, леди Беллами приказала подать экипаж.

Расправившись с мужем, она в положенное время отправилась навестить своего надсмотрщика, ничуть не догадываясь, что ее ждет в его доме. В конце концов, в мире есть некоторая поэтическая справедливость.

Малыш Смит, только что выпущенный из материнского фартука, жестоко избит школьным задирой Джонсом, и для него Джонс — всемогущий, жестокий дьявол, чье положение исключает всякую возможность возмездия. Однако если бы малыш Смит мог видеть, как всемогущего Джонса лупит его папаша-священник, отмечая тем самым двойное событие — прогул школы и излишнее количество выпитого хереса — то, вероятно, его оскорбленные чувства были бы значительно смягчены. И ведь на этом ничего не заканчивается. Сквайр Робинсон отбирает приход у преподобного и резко отзывается о нем перед епископом, называя его плохим пастырем, не заботящемся о своем облачении; вскоре после этого сэр Бастер Браун, председатель квартальной сессии, в довольно свободной манере высказывает свое мнение о сквайре Робинсоне в качестве судьи — ибо, в свою очередь, получил самую неслыханную взбучку от судьи Ее Величества барона Мадлбоуна за то, что не выказал тому почестей, которые он привык получать от Верховного шерифа графства. И даже над августейшей персоной самого судьи нависает страх того единственного, что он не вправе посчитать неуважением — общественного мнения. Справедливость! Да весь мир переполнен ею, жаль только, что по большей части она зиждется на фундаменте несправедливости.

Леди Беллами нашла Джорджа сидящим в столовой рядом с сейфом, который так заинтересовал недавно ее мужа. Сейф был открыт, и Джордж читал одно из писем, которые читатель, возможно, уже видел у него в руках.

— Как поживаете, Анна? — осведомился он, не вставая. — Вы сегодня восхитительно выглядите. Никогда не видел более изысканно одетой дамы.

Она не соизволила ответить на приветствие, но побледнела как смерть, не сводя глаз с письма в его руке.

— Что это? — хрипло спросила она, указывая пальцем на письмо. — Что вы делаете с этими письмами?

— Браво, Анна, очень трагично. Из вас получилась бы настоящая леди Макбет! Как там… «все благовония Аравии не надушат эту маленькую ручку… О! О! О!»… продолжайте же?

— Что вы делаете с этими письмами?

— Разве вы никогда не усмиряли собаку, показывая ей кнут, Анна? У меня есть к вам маленькая просьба, но я хочу сначала привести вас в великодушное расположение духа. Послушайте, я прочту вам несколько пассажей из прошлого, которое так живо запечатлено на этих листках.

Женщина опустилась в кресло, закрыла лицо руками и застонала. Джордж, чье лицо выдавало некоторую нервозность, взял желтоватый листок бумаги и начал читать.

«Знаете ли вы, сколько мне сегодня исполнилось лет? Мне девятнадцать, и я замужем уже полтора года. Ах, какой счастливой девушкой я была до замужества, как боготворили меня в моем старом доме! Они всегда называли меня «королева Анна». Что ж, теперь все они мертвы, и я молю Бога, чтобы сон их был крепок, и они не могли ничего ни увидеть, ни услышать. Да, полтора года — год счастья, полгода ада; счастье, пока я не знала тебя, ад с тех пор, как я увидела твое лицо. Какой тайный источник зла ты затронул в моем сердце? У меня никогда не было дурных мыслей до того, как ты появился. Но когда я впервые увидела твое лицо, я почувствовала, что со мной произошла какая-то странная перемена: я узнала свою злую судьбу. Как ты обнаружил мое злое очарование, как ты привел меня к злу — тебе лучше знать. Я не трусиха, я не хочу искать себе оправданий, но иногда мне кажется, что ты должен за многое ответить, Джордж. Я слышу плач моего ребенка, моего прекрасного мальчика с глазами отца… Знаешь, мне кажется, что ребенок стал меня бояться: он отталкивает меня своими маленькими ручонками. Я думаю, что даже моя собака теперь не любит меня. Они — дитя и зверь — знают меня такой, какая я есть; природа подсказывает им; все знают меня, все, кроме него. Сейчас он вернется домой, навестив своих больных и бедных, поцелует меня и назовет своей милой женой, а я буду лгать, лгать, лгать ему. О Боже, я больше не могу этого выносить…»