Генри Хаггард – Рассвет (страница 28)
— Анжела! — позвал однажды отец, услышав ее шаги возле его кабинета. — Войди, я хочу поговорить с тобой.
Его дочь остановилась, и на ее лице появилось выражение полного изумления. Ее уже много лет не вызывали в этот кабинет. Однако она вошла, как ей и было велено. Ее отец, сидевший за письменным столом, заваленным счетными книгами, внешне мало отличался от того, каким мы видели его в последний раз двадцать лет назад. Его фигура стала более массивной, плечи слегка ссутулились, но он все еще был молодым, сильным мужчиной и, конечно, не выглядел старше своих сорока двух лет. Глаза же, пока в них никто не смотрел, были сосредоточенно прищурены, как будто вечно созерцали какой-то предмет в пространстве, и это напряженное внимание еще более подчеркивалось, по-видимому, постоянной морщиной на лбу. Однако в тот момент, когда на лицо Филипа падал чужой взгляд, в особенности — взгляд его собственной дочери, глаза его начинали бегать, выражая какую-то странную неуверенность…
Филип что-то подсчитывал, когда вошла его дочь, и жестом пригласил ее сесть. Она послушалась и с любопытством уставилась на него своими большими серыми глазами. Эффект был поразительный: отец заерзал, немедленно ошибся в расчетах, обвел комнату бегающими глазами (ах, как изменились эти смелые черные глаза, в которые Мария Ли влюбилась двадцать четыре года назад!) и наконец бросил перо с восклицанием, которое потрясло бы Анжелу, если бы она поняла его смысл.
— Сколько раз, Анжела, я просил тебя не смотреть мне в глаза! Это самый неподобающий для леди трюк!
Она болезненно вспыхнула.
— Прошу прощения, я забылась. Я выгляну в окно.
— Не будь дурой, веди себя, как другие люди. Впрочем, сейчас я хочу поговорить с тобой. Во-первых, я обнаружил, что расходы семьи за последний год составили триста пятьдесят фунтов. Это больше, чем я могу себе позволить; в этом году их должно быть не более трехсот.
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы сократить расходы, отец, но уверяю вас, что теперь деньги не пропадут даром.
Затем наступила пауза, которую первым нарушил Филип, несколько визгливым голосом:
— А ты знаешь, что вчера я видел твоего дядюшку Джорджа? Наконец-то он вернулся в Айлворт.
— Да, Пиготт говорила мне, что он приехал. Он долго отсутствовал.
В компании своих воронов
— Когда ты виделась с ним в последний раз?
— Когда мне было лет тринадцать, кажется, накануне того, как он проиграл выборы и уехал.
— С тех пор он бывал здесь несколько раз. Странно, что ты его не видела.
— Я всегда недолюбливала его и старалась держаться от него подальше.
— Черт возьми, ты не можешь ненавидеть его больше, чем я, но я все равно с ним дружу, и ты должна делать то же самое. Послушай, Анжела, ты обещаешь хранить тайну?
— Да, отец, если вам так угодно.
— Ну, так слушай. Я ведь считаюсь бедным человеком, не так ли? И это отчасти совершенно верно, — поспешно добавил он, — в отношении домашних расходов я беден, но на самом деле (тут он понизил голос и подозрительно огляделся) … на самом деле я стою сейчас почти сто пятьдесят тысяч фунтов наличными!
— Это шесть тысяч фунтов в год под четыре процента, — без малейшего колебания заметила Анжела. — Что ж, в таком случае, я полагаю, вы могли бы поменять дымоход в старой оранжерее и давать шиллинг в неделю матери миссис Джейкс.
— Будь проклята мать миссис Джейкс! Никто, кроме женщины, не стал бы перебивать человека подобными глупостями. Слушай меня! Ты, должно быть, слышала, как я был лишен наследства из-за моего брака с твоей матерью, а поместья в Айлворте перешли к твоему дядюшке Джорджу, и как ему с утонченной изобретательностью было запрещено завещать их мне или моим детям. Но заметь, ему не возбраняется
— Откуда же у вас столько денег?
— Ха! Сначала я взял золотое блюдо, которое купил мой дед, и продал его. У меня не было на это права, но я не мог позволить себе, чтобы такой большой капитал лежал без дела. Оно стоило почти пять тысяч фунтов. С этой суммой я успешно спекулировал. Через два года у меня было уже восемнадцать тысяч. Восемнадцать тысяч я заплатил за четвертую долю в угольной шахте, когда денег было мало, а уголь дешев. Потом уголь подорожал, весьма сильно, и через пять лет я продал свою долю совладельцам за восемьдесят две тысячи, вдобавок к двадцати одной тысяче, полученной в виде процентов. С тех пор я не строил никаких спекуляций, опасаясь, что удача покинет меня. Я просто позволил деньгам скопиться на закладных и других инвестициях и выжидал, потому что поклялся вернуть эти поместья до своей смерти. Вот ради этого-то я и трудился, и думал, и мучился, и был презираем всей округой в течение двадцати лет; но теперь я думаю, что время мое пришло — и ты мне поможешь!
— Я? Помогу? Каким образом? Что я должна сделать?
— Послушай, — отвечал отец, нервно постукивая карандашом по лежащей перед ним бухгалтерской книге. — Джордж не очень любит Айлворт, более того, он его не любит вовсе; но, как и все Каресфуты, он не хочет расставаться с землей, и хотя мы кажемся добрыми друзьями, он слишком ненавидит меня, чтобы при обычных обстоятельствах согласиться продать ее мне. Именно на тебя я рассчитываю, чтобы преодолеть это препятствие.
— Но как?
— Ты, женщина, спрашиваешь меня, как ты должна склонить на свою сторону мужчину?
— Я вас совершенно не понимаю, отец.
Филип недоверчиво усмехнулся.
— Тогда, полагаю, я должен тебе это объяснить. Если ты когда-нибудь возьмешь на себя труд посмотреть в зеркало, ты, вероятно, увидишь, что природа была очень добра к тебе в том, что касается красивой внешности; кроме того, ты явно никоим образом не испытываешь недостатка в мозгах. Твой дядюшка Джордж очень любит хорошеньких женщин, и, говоря откровенно, я хочу, чтобы ты воспользовалась своими достоинствами, чтобы очаровать его и убедить продать имение.
— О! Отец, как вы можете?! — воскликнула Анжела, вне себя от стыда.
— Ну что за дура… Я же не говорю, что ты должна выйти за него замуж! Я только хочу, чтобы ты его одурачила. Конечно, будучи особой дамского пола, ты не можешь считать это чем-то неподобающим…
Теперь румянец Анжелы сменился мертвенной бледностью, и она ответила с холодным презрением:
— Мне кажется, вы не вполне понимаете, что чувствуют девушки — по крайней мере, что чувствую я, потому что других девушек я не знаю. Возможно, мне бесполезно пытаться объяснить это. Я скорее ослепну, чем воспользуюсь своими глазами для такой постыдной цели.
— Анжела, — сказал отец с прежним раздражением, — позволь мне сказать тебе, что ты глупая дурочка, более того, ты — обуза. Твое рождение, — добавил он с горечью, — лишило меня твоей матери, а то, что ты была девочкой, лишило нашу ветвь семьи прав на наследство. Теперь, когда ты выросла, ты предпочитаешь удовлетворять свои прихоти, а не помогать мне реализовать цель моей жизни простым действием, которое никому не может причинить вреда. Я никогда не просил тебя брать на себя какие-либо обязательства. Ну что ж, именно этого я и ожидал. До сих пор мы почти не виделись, и, возможно, чем меньше мы будем встречаться в будущем, тем лучше.
— Вы не имеете права так говорить со мной, — ответила она, сверкая глазами, — хотя я ваша дочь, и с вашей стороны малодушно упрекать меня в моем происхождении, моем поле и моей зависимости от вас. Отвечаю ли я за все это? Но я не буду долго вас обременять. А что касается того, чего вы от меня хотели и о чем так мало думали, то я спрашиваю вас: разве моя бедная мать желала бы этого своей дочери?
Тут Филип резко встал и вышел из комнаты и из дома.
— Она очень похожа на свою мать, — задумчиво произнес он, спускаясь по ступеням крыльца. — Словно Хильда во плоти, только она вдвое красивее, чем была Хильда. Я уверен, что после этого мне предстоит еще одна отвратительная бессонная ночь. Я должен как-то избавиться от этой девушки, я не могу выносить ее рядом с собой; она ежедневно напоминает мне о вещах, которые я не смею вспомнить, и всякий раз, когда она смотрит на меня своими огромными глазами, мне кажется, что она смотрит сквозь меня. Интересно, знает ли она историю Марии Ли?
Затем, выбросив или пытаясь выбросить из головы все эти мысли, он направился через поля к Айлворт-Холлу, большому белому кирпичному особняку в стиле королевы Анны, расположенному примерно в двух милях от Аббатства, и по прибытии спросил своего кузена Джорджа, после чего был немедленно проведен к этому джентльмену.
Годы сказались на Джордже в большей степени, чем на Филипе, и хотя в его огненно-рыжих волосах не было ни малейшего намека на седину, налитые кровью глаза и разбежавшиеся под ними «гусиные лапки», не говоря уже о легком, но постоянном подрагивании руки — все говорило о том, что он был человеком средних лет и все эти годы прожил на полную катушку. Время сделало это лицо еще более неприятным и вульгарным, чем раньше. Фамильные черты Каресфутов, которыми Джордж еще обладал в юности, год от года во все большей степени уступали место натиску наследия кухарки, его матери. Короче говоря, Джордж Каресфут даже не выглядел джентльменом, в отличие от Филипа.