Генри Хаггард – Рассвет (страница 27)

При этих словах она немного успокоилась и подалась вперед.

— О! — сказала она все еще сквозь рыдания. — Как вы меня напугали! Как вы могли быть таким жестоким! Куда это вы собрались?

— Я отправляюсь в долгое путешествие по Южной Европе. Знаешь ли ты, что я не покидал эти места вот уже двадцать лет, поэтому я намерен отпраздновать окончание наших занятий отпуском.

— Я бы хотела, чтобы вы взяли меня с собой.

Мистер Фрейзер слегка покраснел, и его глаза заблестели. Он вздохнул и ответил:

— Боюсь, моя дорогая, что это невозможно.

Что-то подсказало Анжеле не продолжать эту тему. Мистер Фрейзер тем временем продолжил:

— Итак, Анжела, я полагаю, что по случаю выпуска из школы принято произносить нечто вроде прощальной речи. Я не собираюсь говорить долго, но хочу, чтобы ты выслушала несколько слов.

Она не ответила, но, придвинув табурет к углу камина, вытерла глаза и села почти у его ног, обхватив колени руками и печально глядя в огонь.

— Ты, моя дорогая Анжела, — начал он, — получила несколько необычное образование, в результате чего после десяти лет упорной работы, которая всегда была интересной, хотя иногда и трудной, приобрела знания, недоступные подавляющему большинству представительниц твоего пола, в то время как любая пятнадцатилетняя школьница могла бы заставить тебя краснеть во многих иных дисциплинах. Например, хотя я и твердо уверен, что ты уже сейчас могла бы рассчитывать на место в университете и быть там одной из лучших в нескольких дисциплинах, в то же время, твои познания в английской литературе стремятся к нулю, и ты довольно слаба в истории. Мы с тобой совершенно пренебрегли обычными женскими дисциплинами — рисованием, пением, рукоделием — что совершенно понятно, ибо здесь я был бессилен, и ты могла руководствоваться только книгами и природным инстинктом, уделяя им лишь то время, которое у тебя оставалось от наших занятий. С другой стороны, твой ум ежедневно насыщался самыми благородными мыслями интеллектуальных гигантов двухтысячелетней давности, и в этом отношении он был бы столь же уместен для образованной греческой девушки, жившей до Рождества Христова, как и для английской барышни девятнадцатого века. Я дал тебе такое образование, Анжела, отчасти случайно, отчасти намеренно. Ты помнишь, как начала приходить сюда лет десять назад — тогда еще совсем малышка — и я предложил тебе учиться, потому что ты заинтересовала меня, но при этом я видел, что ты понемногу дичаешь, умственно и физически. Но, взявшись за твое образование, я был несколько озадачен тем, как его тебе дать. Одно дело — предложить это маленькой девочке, и совсем другое — сделать это. Не зная, с чего начать, я снова взялся за латинскую грамматику, с которой начинал сам, и так, мало-помалу, ты подобралась к программе классического и математического образования. Затем, через год или два, я почувствовал твою умственную силу и большие природные способности — тогда я сформировал для себя план обучения. Я сказал себе: «Я посмотрю, как далеко может зайти женщина, воспитанная в благоприятных условиях. Я буду терпеливо учить эту девочку, пока литература Греции и Рима не станет для нее столь же привычной, как ее родной язык, пока цифры и символы больше не смогут скрыть от нее никаких тайн, пока она не научится читать небеса, как раскрытую книгу. Я научу ее разум следовать тайным путям познания, я буду тренировать его до тех пор, пока он не сможет парить над своими собратьями, как сокол над воробьями». Анжела, мой гордый замысел, неуклонно осуществляемый на протяжении многих лет, наконец, осуществился; твой блестящий ум достиг той планки, которую я ему задал, и в настоящее время ты одна из самых всесторонне образованных молодых ученых, каких я только знаю!

Девушка густо покраснела от такой высокой похвалы и хотела было заговорить, но священник остановил ее движением руки и продолжал:

— Обучая тебя, я подтвердил факт, которому придают мало значения: классическое образование, особенно правильно понятое, является основой любого обучения. Мало можно найти идей, что не были бы уже прекрасно высказаны древними, мало что достойно сегодня размышления, о чем они уже глубоко не размышляли, кроме, разве что, еще одного великого предмета — христианской философии. Этим фундаментом, моя дорогая Анжела, ты овладела в высшей степени. Отныне ты не будешь нуждаться в помощи ни от меня, ни от кого другого, ибо твоему тренированному уму будет легко усвоить все обычные знания. В течение нескольких дней ты получишь от меня прощальный подарок в виде коробки тщательно отобранных книг по европейской литературе и истории. Посвяти себя их изучению — и не забудь про немецкий язык, который был родным для твоей матери; потрать на это следующий год, и я буду считать, что ты окончила курс, и вот тогда, моя дорогая Анжела, я стану ожидать полной награды за свои труды.

— Какой же награды вы хотите?

— Я буду ждать, Анжела, — тут мистер Фрейзер встал со стула и в волнении прошелся по комнате, — я буду ждать, что ты займешь подобающее место в своем поколении. Я скажу так: выбери свою собственную стезю, стань критическим ученым, математиком-практиком или — и, возможно, это то, для чего ты больше всего подходишь с твоими способностями и пылким воображением — писателем беллетристики. Ибо знай, что художественная литература, правильно понятая и направленная на достойные цели, является самым благородным и самым трудным из искусств. Наблюдая за успехом, который, несомненно, будет сопутствовать тебе в этой или любой другой области, я буду щедро вознагражден за свои труды.

Анжела с сомнением покачала головой, но он не стал дожидаться ее ответа.

— Ну что ж, моя дорогая, я не могу тебя больше задерживать — уже совсем стемнело и дует сильный ветер — разве что скажу еще одно слово. Помни, что все это — возможно, не напрямую, но все же наверняка — является средством достижения цели. Есть два образования: образование ума и образование души; если человек не служит последнему, все время и труд, потраченные на первое, окажутся бесполезными. Ученость, правда, останется; но она будет подобна кварцу, из которого уже истолчено все золото, или сухой шелухе кукурузы. Она будет совершенно бесполезна, будет служить только для того, чтобы кормить свиней интеллектуального сладострастия и неверности. Поверь мне, лишь высшее знание души озаряет наше земное знание. Высшая цель всякого образования состоит в том, чтобы воспитать интеллект таким образом, чтобы он мог стать компетентным понимать что-то, пусть даже незначительное, о природе нашего Бога, и для истинного христианина истинной целью обучения является оценка его атрибутов, как это показано в его мистериях и земных чудесах. Но, может быть, это та тема, в которой ты разбираешься так же хорошо, как и я, поэтому я не буду вдаваться в нее. Finis, моя дорогая, finis.

Ответ Анжелы на эту длинную речь был прост. Она медленно поднялась со своего низкого сиденья, положила руки на плечи мистера Фрейзера, поцеловала его в лоб и сказала:

— Как же мне научиться быть достаточно благодарной за все, чем я вам обязана? Кем бы я была сейчас, если бы не вы? Как вы были добры и терпеливы ко мне!

Это объятие странно подействовало на священника; он приложил руку к сердцу, и в глазах его появилось беспокойство. Мягко отстранив девушку от себя, он сел.

— Анжела! — сказал он, наконец. — Уходи, дорогая, я сегодня устал; увидимся завтра в церкви, чтобы попрощаться.

И она пошла домой сквозь ветер и бурю, не подозревая, что оставила своего учителя бороться с бурей гораздо более страшной, чем та, что бушевала вокруг нее.

Когда дверь за нею закрылась, мистер Фрейзер вздохнул с облегчением.

— Слава Богу, что я не стал откладывать это надолго! — тихо произнес он. — А теперь подумаем о завтрашней проповеди. Сон для молодых! Смех для счастливых! Работа для старых дураков — работа, работа, работа!

Так Анжела стала молодым ученым.

Глава XVII

Зимние месяцы проходили для Анжелы медленно, но отнюдь не тоскливо. Хотя она была совсем одна и очень скучала по мистеру Фрейзеру, значительное утешение она находила в том, что он подарил ей замечательные книги, а также в мысли, что она хорошо овладевает новыми науками. А потом пришло и чудо весны с ее бурным приливом распускающейся жизни — да кто же (и уж менее всего — Анжела) способен грустить весной? Но, тем не менее, та весна знаменовала собой важную перемену в нашей героине, ибо именно в ее сладостные часы, когда, отложив книги, она бродила одна или в компании своих воронов по усыпанным цветами лесам вокруг озера, ею овладевало чувство беспокойства, доходившее порой почти до неудовлетворенности. И действительно, по мере того как тянулись недели, приближаясь к концу своего двадцатилетия, она со вздохом поняла, что больше не может считать себя девочкой, и начала чувствовать, что ее жизнь была неполной, что в ней чего-то не хватало. И вот чего не хватало в жизни Анжелы: ей некого было любить, если не считать няньки, а любви у нее в душе таилось так много!

Может быть, она только догадывалась об этом, но тихие уголки ее сердца уже трепетали при приближении Неведомого: из множества жизней, окружающих ее, чья-то должна была смешаться с ее собственной. Анжела еще не знает этого, но как первые отблески зари падают на дремлющее небо, предвещая пришествие своего короля, так и алый румянец, который теперь так часто и непрошено вспыхивает у нее на щеках, говорит о том, что сумерки девичества закончились, и возвещает наступление жизни и любви Женщины.