Генри Хаггард – Рассвет (страница 26)
— Тише! Вы не должны говорить такое, Пиготт! Послушайте-ка лучше меня: я собираюсь попросить у вашего хозяина позволения учить мисс Анжелу.
— Я очень этому рада, сэр! Она умненькая, она будет хорошо учиться, и вам самому понравится ее учить. Если вы сможете сделать так, чтобы ее разум не отставал от ее тела, то когда-нибудь, помяните мое слово, кто-то станет настоящим счастливчиком! Спокойной ночи, сэр, и большое спасибо, что привели мисси домой!
На следующий день Анжела начала свое образование.
Глава XVI
Теперь, мой читатель, мы снова встретимся с Анжелой, причем встреча эта выйдет куда более подробной; однако следует быть готовым к тому, что во внешности ее произошли перемены, ибо занавес над предыдущей сценой опустился уже десять лет назад — именно тогда мы в последний раз видели девочку, чьи странные наклонности вызывали удивление и негодование Пиготт и интерес мистера Фрейзера; десять лет, как нам хорошо известно, могут произвести много перемен в истории мира и отдельных личностей. За десять лет одни фигуры были начисто сметены с доски, и места их заняли другие; некоторые стали богаче, многие беднее, некоторые печальнее, некоторые мудрее — и все мы, без исключения, стали на десять лет старше. Так вот, все это случилось и с малышкой Анжелой — той самой Анжелой, которую прежде мы знали так мало; десять лет — это огромная разница между худенькой девочкой девяти с половиной лет и почти двадцатилетней женщиной.
Когда мы видели ее в последний раз, Анжела только собиралась начать свое образование. Перенесемся же в тот памятный вечер, когда после десяти лет прилежной учебы мистер Фрейзер — строгий учитель, которому не так уж легко угодить — объявил, что он более ничему научить Анжелу не может.
Сегодня сочельник. Кап-кап-кап… с голых ветвей на промокшую землю капает дождь. Последние отблески дневного света, исполнявшего свои скучные обязанности последние несколько часов, постепенно меркнут, и зарождающаяся буря празднует этот факт, выказывая свою дикую радость по поводу приближения ночи тем, что все громче завывает в кронах деревьев и гоняет по небу рваные облака, принесенные с моря, так, что они мчатся, подобно призрачному табуну обезумевших лошадей.
Однако все это происходит за стенами домика священника; давайте же заглянем внутрь. В уютном кабинете, в потертом кресле рядом со столом, заваленным книгами, с несколькими листами бумаги в руках сидит мистер Фрейзер. Волосы у него немного поседели с тех пор, как он начал обучать Анжелу — примерно в той степени, в какой и положено поседеть мягким тонким волосам, принадлежащим человеку пятидесяти трех лет; в остальном он выглядит почти так же, как и прежде, и лицо его по-прежнему утонченно и благородно. Наконец он кладет на стол листы бумаги, которые внимательно изучал, и говорит:
— Ваше решение совершенно здраво, Анжела, но вы пришли к нему в свойственной вам манере и своим собственным путем. Не то чтобы ваш метод не имел никаких достоинств — прежде всего, он более лаконичен, чем мой; но, с другой стороны, он показывает женскую слабость. Невозможно проследить каждый шаг от ваших посылок до вашего заключения, как бы оно ни было правильно.
— Ах! — произносит довольно низкий женский голос с легким смешком (обладательница этого голоса занята какими-то чайными приготовлениями за пределами круга света, отбрасываемого двойной настольной лампой). — Вы часто обвиняете меня в поспешности выводов; но какое это имеет значение, если они верны? Весь секрет в том, что я использовала эквивалентную алгебраическую формулу, но скрыла подробное ее раскрытие, чтобы озадачить вас! — тут голос весело рассмеялся.
— Это недостойно математика! — сказал мистер Фрейзер с некоторым раздражением. — Это всего лишь трюк,
— Вы говорите, что решение правильное?
— Вполне.
— Тогда я утверждаю, что оно и вполне математическое; ведь цель математики — прийти к истине.
—
— Вы пытаетесь разбудить во мне тщеславие. При этом вы забываете, что все, что я знаю — а этого достаточно, чтобы понять, как много мне еще предстоит узнать, я узнала от вас. Что касается вашего или моего превосходства в математике, я не думаю, что вы, как священник, должны об этом говорить. Вот ваш чай.
Тут обладательница голоса вышла, наконец, в круг света.
Она была выше обычного для женщины роста и обладала необыкновенной красоты фигурой, которую хорошо подчеркивало облегающее серое платье. Ослепительная белизна ее лица контрастировала с темными ресницами, обрамлявшими глубокие серые глаза. Само лицо было овальным и очень красивым, с широким чистым лбом, а волнистые волосы, скрученные в массивный узел, отливали золотисто-каштановым оттенком. Очарование этого лица, однако, не ограничивалось, как это часто бывает, только физической привлекательностью. В нем было нечто большее, гораздо большее. Но как можно описать на бумаге одновременное присутствие выражения изящества и достоинства, нежной прелести молодой женщины и еще более высокой духовной красоты? В Лувре висит картина Рафаэля, изображающая святого, который легкими шагами проходит над распростертым телом дракона. В этом вдохновенном небесами лице, равное которому редко, если вообще когда-либо, изображалось на холсте, есть смесь земной красоты и спокойного, внушающего благоговейный трепет духовного взгляда — того взгляда, того святого достоинства, которое может прийти только к тем, кто поистине и на деле «чист сердцем». Вот этот портрет и даст тем, кто знает его, лучшее представление об Анжеле, чем любое письменное описание.
Временами — но, ах, как редко! — возможно, мы встречали такое же выражение на лицах окружающих нас людей. Оно может быть вызвано великой печалью или сопровождаться всепоглощающей радостью. Оно может возвещать о свершении некоего возвышенного самопожертвования или передавать порывистую уверенность в вечной любви. Сходное выражение можно найти и в чертах счастливой матери, когда она целует своего новорожденного младенца, и в бледном лице святого, отходящего ко сну. Краткий момент, приближающий нас к Богу и к тому, чтобы хоть на миг пронзить взглядом завесу, скрывающую его присутствие — вот что вызывает его к жизни. Это красота, рожденная нежнейшим звуком небесных арф; это свет вечного светильника, слабо мерцающий сквозь его земное вместилище.
Этот одухотворенный взгляд, перед которым должно было отступить со стыдом всякое зло, нашел пристанище в серых глазах Анжелы. В девушке было какое-то странное благородство. Заключалось ли оно в ее величественной фигуре или в безмятежном челе, или в открытом и глубоком взгляде прекрасных глаз, сказать невозможно; но оно, несомненно, было частью ее самой, такой же самоочевидной, как ее лицо или черты. Она вполне могла быть вдохновительницей бессмертных строк:
«Истинно могущество возлюбленной, величие в ее власти;
Правда в глазах возлюбленной яснее дня;
Святая и чистая возлюбленная, незапятнанная и свободная;
Есть ли что-нибудь, возлюбленная, прекраснее тебя?»
Мистер Фрейзер рассеянно поставил на стол чашку чая, которую ему подала Анжела, пока мы взяли на себя смелость описать ее внешность.
— А теперь, Анжела, почитай мне немного.
— Что же мне почитать?
— О! Все, что угодно. Выбери сама.
Вдохновленная таким доверием, она подошла к книжной полке и, сняв с полки два тома, протянула один мистеру Фрейзеру, а затем, открыв наугад свой экземпляр, назвала выбранную страницу и, усевшись, начала читать.
Что это за звук, то мягкий и мелодичный, как вздох летнего ветра над южным морем, то похожий на далекий рокот, шум и стон сшибающихся в схватке волн? Что же это может быть, как не свиток тех великолепных гекзаметров, которыми Гомер столько очаровывает. И редко английские губы произносили их с более правильной интонацией.
— Хватит, моя дорогая, закрой свою книгу; ты самая прекрасная ученица греческого, какую я только мог выучить. Закрой книгу — ты делаешь это в последний раз. Твое образование, моя дорогая Анжела, завершено весьма удовлетворительно. Могу сказать, что преуспел с тобой…
— Как, мистер Фрейзер! — воскликнула Анжела, широко раскрыв глаза. — Вы хотите сказать, что я должна остановиться сейчас, именно в тот момент, когда только начала по-настоящему учиться?
— Дорогая моя, ты выучила все, чему я мог тебя научить, и, кроме того, послезавтра я уезжаю.
И тут же, без малейшего предупреждения, Анжела, которая, несмотря на всю свою красоту и ученость, во всем походила на остальных представительниц своего пола, разразилась слезами.
— Полно, полно, Анжела! — сказал мистер Фрейзер голосом, который должен был бы прозвучать грубовато, но все ограничилось лишь подозрительной хрипотцой, ибо, как ни странно, даже священнику, находящемуся уже за чертой среднего возраста, трудно, когда перед ним рыдает красивая женщина. — Не будь такой глупышкой, я уезжаю всего на несколько месяцев.