Генри Хаггард – Рассвет (страница 108)
Здесь они остановились на неделю или около того, наслаждаясь новой обстановкой, пока, наконец, Артуру не надоели острова, что, разумеется, послужило сигналом к их отъезду. Итак, они вернулись на Мадейру после почти месячного отсутствия. Когда они бросили якорь в маленькой бухте, Милдред подошла к Артуру и, прикоснувшись к нему с той нежной почтительностью, которую теперь всегда выказывала по отношению к нему, спросила, не рад ли он снова оказаться дома.
— Дома? — усмехнулся он. — У меня нет дома.
— Ах, Артур, — ответила она, — зачем ты пытаешься причинить мне боль? Разве мой дом не принадлежит тебе?
Едва сойдя на берег, Артур отправился в отель «Майлз», чтобы узнать, не приходили ли ему письма за время его отсутствия, и вернулся, выглядя очень расстроенным.
— В чем дело, Артур? — спросила мисс Терри, несказанно счастливая оттого, что ступила на твердую почву.
— Эти идиоты в отеле вернули письмо, присланное моим адвокатом. Они думали, что я навсегда покинул Мадейру, а на письме была пометка: «Если адресат выбыл, вернуть господам Борли и Сыну, Лондон». Почтовый пароход ушел сегодня днем, так что пройдет целый месяц, прежде чем я смогу получить письмо обратно.
Если бы Артур знал, что в этом письме содержатся вырезки из газет о расследовании дела Джорджа Каресфута, о смерти которого он даже ничего не знал, у него были бы еще более веские основания для того, чтобы выйти из себя.
— Ничего страшного, Артур, — раздался рядом с ним звонкий голос Милдред, которая редко находилась от него дальше, чем его тень, — письма адвокатов, как правило, не очень интересны. Во всяком случае, мне интересные еще не попадались. Пойдемте посмотрим, устроен ли павильон — не правда ли, великолепное название? — по вашему вкусу, а потом отправимся обедать, потому что Агата наверняка умирает с голоду — ей предстоит наверстать упущенное за дни, проведенные в море.
— Мне всегда говорили, — вмешалась почтенная дама, — что катание на яхте — это прелестно, но, откровенно говоря, я никогда в жизни не была так несчастна, как на борту вашей «Вечерней звезды».
— Ничего, дорогая, вы хорошенько отдохнете, прежде чем мы отправимся к побережью Испании.
Таким образом, вскоре Артур снова вернулся к легкому ритму привычной жизни на Мадейре. Теперь он почти не делал вид, что живет в гостинице, так как во время их круиза Милдред велела поставить в саду роскошный павильон, предназначенный специально для него. Здесь он был вполне счастлив, хотя все еще выглядел вялым и оцепенелым, но по мере того, как проходили дни, что-то от прежнего света возвращалось в его глаза, и его шаги снова становились быстрыми и легкими, как когда-то в коридорах Эбби-Хаус. О прошлом он никогда не говорил, и Милдред никогда не упоминала Анжелу после того разговора в море, который завершился так странно. Она довольствовалась тем, что пыталась вытеснить Анжелу из памяти Артура — и в какой-то мере ей это удавалось. Ни один мужчина не смог бы долго оставаться непреклонным перед такой красотой и такой терпеливой преданностью, поэтому неудивительно, что вскоре Артур полюбил ее.
Однако в этом деле была одна особенность, а именно то, что привязанность, которую он питал к ней, рождалась, скорее, от ее сильной воли, нежели от его собственных чувств, о чем свидетельствовал тот факт, что, пока он был рядом с ней, так сказать, в круге ее влияния, ее власть над ним была несомненной; но как только он исчезал из ее поля зрения, его мысли возвращались в свое первоначальное русло, и старые язвы начинали кровоточить. Как бы ему ни удавалось днем овладеть своими чувствами, ночью они возвращались, и от постоянных и мучительных снов, которые они приносили, он не мог найти спасения.
По крайней мере четыре ночи из каждых семи, с того момента, как он закрывал глаза, и до того, как открывал их утром, ему казалось, что он снова рядом с Анжелой, при всевозможных обстоятельствах, разговаривает с ней, гуляет с ней, встречается с ней внезапно в людных местах или на званых обедах… всегда с ней и ни с кем другим. Наконец, бедный Артур начал задаваться вопросом, не покидает ли его дух тело во сне и не отправляется ли на поиски Анжелы, более того, поиски бесплодные? Или это была всего лишь фантазия? Он не мог сказать точно; но, во всяком случае, это был факт, и трудно было сказать, огорчало ли это его в большей степени, или радовало.
Время от времени он впадал в задумчивую меланхолию, которая длилась день или два и которую Милдред никак не могла развеять. На самом деле, она довольно скоро поняла, что единственное, что ей остается, — это оставить Артура в покое. Он страдал остро, в этом не было никакого сомнения, а когда страдает любое животное, в том числе и человек, его лучше оставить в одиночестве. Больной или раненый зверь всегда выходит из стаи, чтобы выздороветь — или умереть.
Когда Милдред видела его в таком состоянии душевного опустошения, она качала головой и вздыхала, ибо это говорило ей, что она как никогда далека от золотых ворот своего Эльдорадо. Как уже было сказано, у нее была очень сильная воля, и, даже если бы он сам того не пожелал, она могла бы выйти за него замуж в любой день, но, как ни странно, она была слишком добросовестна в этом вопросе. Она твердо решила, что не выйдет за него замуж, если не будет совершенно уверена, что он любит ее — и до сих пор твердо придерживалась этого решения. Каковы бы ни были ее недостатки, Милдред Карр в полной мере обладала благородным бескорыстием, столь свойственным ее полу. О себе и о своей репутации она, в общем-то, не думала, а вот об окончательном счастье Артура заботилась и весьма.
Однажды вечером — это был один из черных дней Артура, когда у него случился очередной приступ того, что Милдред называла «Ангельской лихорадкой», — они вместе гуляли по саду. Артур молчал, засунув руки в карманы и держа трубку во рту, а Милдред, чтобы развлечься, напевала какую-то мелодию; когда они подошли к ограде на краю обрыва, Артур перегнулся через нее и вгляделся вниз.
— Не надо, дорогой, ты упадешь, — сказала Милдред с некоторой тревогой.
— Думаю, было бы хорошо, если бы это случилось, — угрюмо ответил он.
— Значит, ты так устал от мира — и от меня?
— Нет, дорогая, я не устал от тебя; прости меня, Милдред, но я ужасно несчастен. Я знаю, что это очень нелюбезно и неблагодарно с моей стороны, но это факт.
— Ты опять думаешь о ней, Артур?
— Да, у меня даже случился припадок. Полагаю, за последние сорок восемь часов она не выходила у меня из головы ни на час. Говорят, тяжело, когда тебя преследует образ мертвеца — бесконечно хуже, когда тебя преследует живой…
— Мне очень жаль тебя, дорогой.
— Неужели ты думаешь, Милдред, что это будет продолжаться всю мою жизнь, что я всегда буду во власти этих горьких воспоминаний и мыслей?
— Не знаю, Артур. Надеюсь, что нет.
— Я хотел бы умереть… Да, я хотел бы умереть! — страстно воскликнул он. — Она разрушила мою жизнь, все, что было во мне счастливого, умерло, живет только мое тело. Я просто не понимаю, Милдред, как ты можешь заботиться о ком-то столь никчемном.
Она поцеловала его и ответила:
— Дорогой, я предпочла бы любить тебя таким, какой ты есть, нежели любого другого мужчину. Время творит чудеса; может быть, со временем ты это преодолеешь. О, Артур, когда я думаю о том, кем она сделала тебя, и кем ты мог бы стать, если бы никогда не знал ее, мне хочется высказать этой женщине все, что я о ней думаю. Но ты должен быть мужчиной, дорогой; это слабость — так поддаваться безумной страсти, как ты сейчас. Старайся думать о чем-то другом, поработай над чем-то.
— У меня не лежит к этому сердце, Милдред, я не представляю, над чем я могу работать; и если ты не сможешь заставить меня забыть о ней, я не представляю, что будет дальше.
Милдред вздохнула и ничего не ответила. Хотя она говорила с ним уверенно и бодро, на самом деле она мало верила в то, что он преодолеет свою страсть к Анжеле. Или она должна выйти за него замуж, приняв таким, какой он есть, или отпустить его совсем — но что выбрать? Борьба между ее привязанностью и чувством долга была очень болезненной, и она все еще не могла прийти к какому-либо выводу.
Одно ее сильно беспокоило: хотя летняя Мадейра была почти пуста, здесь было достаточно людей, чтобы пошли сплетни о ней и Артуре. Вряд ли можно было бы найти кого-то более беспечного в отношении к суждениям общества, чем Милдред, тем более что огромное богатство и широкая по-пулярность защищали ее от оскорблений. Но, несмотря на все свои странности, она была настоящей светской женщиной; и она знала, как никто другой, что, следуя почти неизменному закону природы, ничто так не унижает женщину в глазах мужчины, как знание того, что о ней говорят, даже если он сам и является причиной этих разговоров. Это может быть и нелогично, и несправедливо, но, тем не менее, это правда.
Впрочем, если Милдред все еще колебалась, то Артур — нет. Он очень хотел, чтобы они поженились; более того, он почти настаивал на этом. Для него сложилось положение далеко не из приятных, ибо всякая подобная близость, по самой своей природе, требовала некоторого количества ложных клятв. Они всегда представляют собой хорошо разыгранную ложь, а когда ложь разыгрывают, ее иногда приходится произносить вслух. Такое положение вещей противно честному человеку и нередко становится для него совершенно невыносимым. Много бывает любовных отношений, которые внезапно заканчиваются, потому что человек находит невозможным постоянно являть собой ходячую ложь. Но, как ни странно, оказалось трудно убедить другую договаривающуюся сторону в справедливости этого оправдания, и, как бы несправедливо это ни было, известны люди, которые воочию видели, что их отступничество весьма энергично приписывается более вульгарным причинам.