Генри Хаггард – Рассвет (страница 107)
— Но, Пиготт, с кем же мне поехать? Я же не могу отправиться туда одна.
— С кем? Со мной, конечно!
— Я не могу представить тебя в море, Пиготт.
— А почему бы и нет, мисс? Осмелюсь сказать, что я справлюсь не хуже других; а если я все-таки пойду на дно, что кажется вполне вероятным, то там, надеюсь, найдется достаточно места для почтенной женщины. Послушай меня, дорогая моя. Ты никогда не будешь счастлива, если не выйдешь замуж за мистера Артура, так что не вздумай упускать шанс просто по глупости и из страха перед тем, что скажут люди. Вот так десятки женщин и губят свою жизнь. Люди сегодня говорят одно, а завтра другое, но ты-то всегда остаешься собой. Может статься, он и женат — и если так, то дело плохо, и все кончено… но ведь, может быть, и нет? Что же касается этого письма, то, скорее всего, оно будет брошено в огонь той женщиной. Сомневаюсь, что на ее месте я бы поступила иначе. Так что не теряй времени, потому как, если он пока и не женат, то скоро будет женат!
Анжела чувствовала, что в словах ее старой няньки есть смысл, и хотя эта мысль была для нее новой, она заставила Анжелу задуматься.
— Я подумаю, — сказала она, наконец. — Интересно, что сказал бы об этом мистер Фрейзер?
— Может быть, одно, а может быть, и другое. Он хороший и добрый, но у него голова не для таких вещей, он всегда думает о чем-то другом. Только посмотри, как его одурачил сквайр Джордж (чтоб ему в гробу перевернуться, ироду!). Если хочешь, то, конечно, спроси у него совета, но решать ты, милочка, должна сама. И то сказать, твоя-то голова стоит шести голов преподобного Фрейзера, когда ты ее используешь, конечно. Ладно, пора мне пойти пересчитать белье.
Вечером, после чая, Анжела отправилась к мистеру Фрейзеру. Когда она вошла, он надписывал конверт, адресованный епископу местной епархии, однако при виде Анжелы поспешно прикрыл его промокательной бумагой.
— Ну что, Анжела, вы отправили свое послание?
— Да, мистер Фрейзер, как раз вовремя, чтобы оно успело на завтрашний почтовый пароход. Но знаете, именно об этом я и хочу с вами поговорить. Пиготт считает, что при сложившихся обстоятельствах, — тут Анжела немного заколебалась, — нам с ней лучше поехать на Мадейру и самим выяснить, как обстоят дела… и я склоняюсь к мысли, что она права.
— Конечно, — ответил мистер Фрейзер, вставая и глядя в окно. — На карту поставлено очень многое.
— Вы не думаете, что это было бы… нескромно?
— Моя дорогая Анжела, когда женщина отправляется на поиски мужчины, которого она любит и который, как ей кажется, любит ее, я не вижу в этом никакой нескромности.
— И я, и я тоже! И я… я очень люблю его, он для меня — вся жизнь…
Мистер Фрейзер заметно поморщился.
— В чем дело? У вас болит голова?
— Нет, ничего… скорее, здесь, — и он указал на свое сердце.
Анжела выглядела встревоженной; она проявляла чисто женский интерес к любым недугам.
— Я знаю, что это, — сказала она. — Вдова Джеймс страдает от этого. Вы должны немедленно этим заняться, иначе боль станет хронической, особенно после еды, как у нее!
Мистер Фрейзер мрачно улыбнулся и ответил:
— Боюсь, что я слишком долго пренебрегал ею — она
— Да, пожалуй, я поеду. Если он женат, я всегда могу вернуться, и, возможно, Пиготт права: с письмом может что-то случиться по дороге, а на карту поставлено так много.
— Так когда же вы поедете?
— Думаю, следующим пароходом. Кажется, они ходят каждую неделю. Я скажу отцу, что завтра уезжаю.
— Ах! Полагаю, вам понадобятся деньги?
— Нет, я думаю, что теперь у меня достаточно собственных денег.
— О да, по вашему брачному соглашению — без сомнения. Что ж, моя дорогая, я надеюсь, что ваше путешествие не будет напрасным. Я уже говорил вам, что также написал мистеру Хейгему письмо и рассказал ему все, что знал об этом деле?
— Это очень любезно и заботливо с вашей стороны… это так на вас похоже, — мягко ответила Анжела.
— Нисколько, нисколько… но вы так и не рассказали мне, как вы поладили с леди Беллами, не считая того, что она рассказала вам о мистере Хейгеме.
— О! Это был странный разговор. Как вы думаете, чему она хотела меня научить?
— Не имею ни малейшего представления.
— Магии!
— Чепуха.
— Она сказала мне, что может прочесть на моем лице все, что угодно, и предложила, если я соглашусь, сделать из меня нечто большее, чем просто человека.
— Тьфу! Что за шарлатанство; она хотела напугать вас.
— Нет, я думаю, она верила в то, что говорила, и я думаю, что у нее есть какие-то способности. Она казалась разочарованной, когда я отказалась, и, знаете ли, если бы не Артур… я не думаю, что отказалась бы. Я люблю силу или, вернее, силу знания, но Артура я люблю еще больше.
— А почему же это несовместимо со знанием?
— Не знаю, но она сказала, что для того, чтобы восторжествовать над тайнами, которым она хочет меня научить, я должна освободиться от земной любви и забот. Я сказала ей, что, если Артур окажется женат, я подумаю об этом.
— Что ж, Анжела, откровенно говоря, я не верю в магию леди Беллами, и, если ее практики делают людей такими, как она, то я думаю, что лучше оставить ее в покое; более того, я полагаю, что все это заблуждение, вызванное ее состоянием. Впрочем, полагаю, она права, когда говорит вам, что для того, чтобы стать мастером ее искусства — или вообще любого, даже благородного искусства — вы должны отделить себя от земных страстей. Я обижен на вашего Артура так же, как и леди Беллами. Я надеялся, Анжела, что вы, подобно звезде, взойдете на небосклон нашего века — века — грубого и лживого. Я хотел, чтобы вы стали великой женщиной — но теперь мечте этой пришел конец.
— Почему, мистер Фрейзер?
— Потому что, моя дорогая, и история, и наблюдения учат нас, что великие дары, подобные вашему дару, имеют характер случайности в натуре женщины; они неестественны для нее, и ей нелегко нести этот венец — он ставит женщину вне ее пола. Это как если бы человек родился на свет с крыльями. Поначалу он очень гордился бы ими и парил в небе, вызывая восхищение толпы внизу; но постепенно ему надоело бы летать в полном одиночестве, да и, в конце концов, совсем не обязательно уметь летать, чтобы заниматься обычными мирскими делами. Потом, может быть, такой человек научился бы любить кого-то бескрылого… кого-то, кто не умеет летать — и тогда ему захотелось бы навсегда остаться со своим избранником на земле, а не в гордом одиночестве — в небесах. Если бы женщина обладала всем гением Платона или всей ученостью Соломона, все это было бы забыто при первом прикосновении пальчиков ребенка… Что ж, мы не можем бороться с человеческой природой, и я полагаю, что через несколько лет вы забудете, что могли читать по-гречески так же хорошо, как по-английски, и были очень близки к тому, чтобы найти идеальный способ возведения круга в квадрат. Возможно, так будет лучше. Леди Беллами, наверное, прочла на вашем лице много хорошего? Рассказать вам, что там прочел я? Я вижу, что вы выйдете замуж за своего Артура и станете счастливой женой и матерью; что ваша жизнь будет одной длинной историей бескорыстной доброты и что, когда вы в конце концов умрете, то священная память о вас останется во многих сердцах. Вот что я прочел в вашем лице, Анжела. Единственная магия, которой вы будете владеть — это магия добра.
— Кто знает? Мы не можем читать будущее, — тихо ответила она.
— Итак, на следующей неделе вы отправляетесь на Мадейру. Тогда это наша последняя встреча — я имею в виду, перед вашим отъездом, потому что завтра я уезжаю в Лондон по делам. Когда мы встретимся в следующий раз, если встретимся снова, вы будете замужней женщиной. Ничего, дорогая, в этом нет ничего шокирующего… Но, может быть, мы вовсе больше не встретимся.
— О, мистер Фрейзер! Почему вы говорите такие ужасные вещи?
— В этом нет ничего ужасного, Анжела. Я прожил достаточно и уже не так здоров, как прежде; а вы оба молоды и сильны и должны при обычном ходе вещей пережить меня на много лет. Но что бы ни случилось, моя дорогая, я знаю, что вы навсегда сохраните в своей памяти теплый уголок для своего старого учителя, а что касается меня, то я могу честно сказать, что знать и учить вас было величайшей привилегией моей довольно одинокой жизни.
Тут Анжела заплакала.
— Не плачьте, моя дорогая девочка. Есть, слава Богу, и другое место для нашей встречи, и если я достигну берега этой священной земли раньше вас — так тому и быть, я подожду… Однако сейчас, моя дорогая, вам пора возвращаться домой. Вы не должны сидеть здесь и слушать эти тоскливые речи. Идите домой, Анжела, и думайте о своем возлюбленном. Сегодня вечером я немного занят. Поцелуйте меня, дорогая, и уходите.
Вскоре она ушла, и он услышал, как за ней закрылась входная дверь. Он подошел к окну и стал смотреть, как высокая фигура постепенно растворяется в сумерках, а потом исчезает совсем.
Тогда мистер Фрейзер отвернулся от окна, уселся за стол, подпер седую голову рукой и надолго задумался. Наконец, он очнулся от раздумий, и на лице его мелькнула грустная улыбка.
— Что ж, а теперь приступим к «каторжным работам в лондонских доках», — сказал он вслух.
Глава LXXII
Ничто не могло омрачить благополучие путешествия «Вечерней звезды». Это прекрасное маленькое суденышко отказалось упростить ход нашей истории, отправившись на дно вместе с Милдред и Артуром, как мог бы вообразить излишне впечатлительный читатель. Также яхта не попала в страшный шторм, чтобы дать Артуру возможность совершить героические подвиги, а автору этой истории — возможность проявить глубокое знание морских названий канатов и лонжеронов. Напротив, она скользила по морю так тихо, что даже мисс Терри была вынуждена пробудиться от оцепенения и выйти на палубу, пока, наконец, однажды утром гигантская вершина Тенерифе, парящая высоко над парящими вокруг нее облаками, не открылась перед пассажирами.