Генри Хаггард – Она. Аэша. Ледяные боги. Дитя бури. Нада (страница 114)

Затем он стал изучать первые знаки и спросил: — Для чего я здесь? Желает ли тот, кто сидит на троне, узнать, как долго ему царствовать?

Зрители внутреннего круга, которые при таких «испытаниях» исполняют роль хора, посмотрели на короля и, видя, что он энергично покачал головой, вытянули вперед правые руки, держа большой палец книзу, и произнесли хором тихо, бесстрастно:

— Изва! («Мы слушаем вас»).

Зикали подошвой затоптал ряд знаков, сделанных пальцем.

— Хорошо, — сказал он. — Сидящий на троне не желает знать, сколько времени ему осталось царствовать, а потому пыль не покажет мне этого.

Затем он подошел к следующему ряду знаков и принялся их изучать.

— Желает ли сын Сензангакона узнать, кто из его сыновей останется в живых, а кто умрет? Кто из них будет царствовать после его смерти?

Громкие крики «Изва», сопровождаемые хлопанием в ладоши, вырвались у толпы: в то время, о котором я пишу, ни один вопрос не интересовал зулусов так, как этот.

Но снова Панда энергично потряс головой, и послушный хор так же, как и в первый раз, отрицательно ответил на вопрос.

Зикали затоптал второй ряд знаков, приговаривая:

— Народ желает знать, но великие мира сего боятся, а потому пыль не скажет, кто в грядущие дни будет королем, а кто достанется на съедение шакалам и ястребам.

Эти слова, предвещавшие кровопролитие и гражданскую войну, произнесенные диким, жалобным голосом, заставили всех, включая и меня, ахнуть и содрогнуться. Король соскочил со своей скамейки, как бы желая положить конец таким предсказаниям. Но передумал и снова сел. Зикали, не обращая ни на что внимания, подошел к третьему ряду знаков и стал расшифровывать их.

— Кажется, — сказал он, — меня вытащили из моего Черного ущелья из-за маленького, ничтожного дела, для которого можно было бы позвать любого ниангу. Но я принял плату и хочу заработать ее, а я-то думал, что меня привели сюда говорить о больших событиях, как, например, о смерти королевских сыновей и о будущей судьбе зулусского народа… Желательно ли, чтобы дух мой раскрыл правду относительно колдовства в городе Нодвенгу?

— Изва! — утвердительно закричал хор громким голосом.

Зикали закивал своей огромной головой, делая вид, что говорит с пылью, время от времени дожидаясь ответа.

— Хорошо, — сказал он, — их много, колдунов, и пыль мне назвала их всех. О, их очень много, — он обвел глазами зрителей. — Их так много, что если бы я их всех назвал, то гиены наелись бы сегодня ночью досыта.

Толпа зашевелилась, ее обуял страх.

Зикали снова посмотрел вниз на пыль и склонил голову набок, как бы прислушиваясь:

— Но что ты говоришь, что ты говоришь? Громче говори! Ты ведь знаешь, я немного туг на ухо. О, теперь я понял… Дело еще ничтожнее, чем я думал. Хотят узнать только об одном колдуне…

— Изва! (громко).

— Только о нескольких случаях смерти и болезни…

— Изва!

— Даже только об одной смерти.

— Изва!! (очень громко).

— А! Значит, желают узнать об одной смерти… Мужчины?

— Изва! (очень холодно).

— Женщины?

— Изва!! (еще холоднее).

— Значит, ребенка? Так, так, ребенка. Мальчика, я думаю? Ведь ты сказала, что это был мальчик, о пыль?

— Изва!! (очень громко).

— Простой ребенок? Сын известных родителей?

— Изва! (очень тихо).

— Сын знатных родителей? О пыль, я слышу, я слышу!.. Это был ребенок, в котором текла кровь отца зулусов, кровь Сензангакона, кровь Лютого владыки, кровь Панды.

Он остановился, а хор и вся многотысячная толпа слились в одном могучем крике «Изва!», усиливая впечатление могучим движением вытянутых вперед рук.

Затем снова наступила тишина, Зикали затоптал все оставшиеся знаки, приговаривая:

— Благодарю тебя, о пыль, хотя мне жаль, что я тебя потревожил из-за пустяка. Так, так, — продолжал он, — умерло царственное дитя, и думают, что его околдовали. Узнаем, умер ли он из-за колдовства или обычной смертью, как умирают другие… Что? Здесь знак, который я оставил. Смотрите! Он делается красным, он покрывается красными пятнами. Ребенок умер с судорожно искривленным лицом.

— Изва! Изва! Изва! (все громче и громче).

— Эта смерть не была естественна. Но было это колдовство или яд? И то, и другое, я думаю, и то, и другое. Чье это было дитя? Это не был ребенок королевского сына… Тише, люди, тише; я не нуждаюсь в вашей помощи. Нет, не сына; значит, ребенок королевской дочери. — Он повернулся и обвел глазами толпу, пока не остановился на группе женщин, среди которых сидела Нэнди, одетая совершенно просто, без всяких украшений.

— Дочери, дочери… — Он подошел к женщинам. — Здесь все простые женщины, однако… однако я чувствую запах крови Сензангакона.

Он повел носом, как это делают собаки, обнюхивая воздух, и, все ближе подходя к Нэнди, засмеялся и указал на нее пальцем.

— Это твое дитя умерло, королевна, но имени твоего я не знаю. Твой первенец, которого ты любила больше своего собственного сердца.

Нэнди вскочила.

— Да, да, нианга! — закричала она. — Я королевская дочь Нэнди, и он был моим первенцем, которого я любила больше собственного сердца.

— Ха-ха! — засмеялся Зикали. — Пыль, ты не солгала мне. Дух мой, ты не солгал мне. Но теперь скажи мне, пыль, и скажи мне, дух мой, кто убил этого ребенка?

Он начал бродить по кругу — безобразный карлик, весь покрытый серой пылью, сквозь которую проглядывали полосы черной кожи.

Вскоре он остановился против меня и стал снова поводить носом и обнюхивать воздух, как он это делал перед Нэнди.

— А! А! Макумазан! — сказал он. — Ты имеешь какое-то отношение к этому делу.

При этих словах вся толпа насторожила уши. Я знал, что положение мое опасное, и, охваченный страхом и гневом, вскочил со стула.

— Колдун! Или как ты там себя называешь, — крикнул я, — если ты хочешь сказать, что я убил ребенка Нэнди, то ты лжешь!

— Нет, нет, Макумазан! — ответил он. — Но ты пытался спасти его — это и есть твое отношение к этому делу, разве это не так? Кроме того, я думаю, что ты, такой же мудрый, как и я, знаешь, кто убил его. Ты не хочешь мне сказать, Макумазан, кто убил? Нет? Тогда я сам должен найти преступника. Будь спокоен. Вся страна знает, что руки твои так же чисты, как и твое сердце.

И к моему большому облегчению, он прошел мимо, сопровождаемый одобрительным шепотом, так как зулусы любили меня. Он ходил все кругом и кругом, к моему удивлению, прошел мимо Мамины и Мазапо. Любопытно было наблюдать, как он шел: те, к кому он приближался, шарахались от страха в сторону, но успокаивались, как только он проходил мимо. Так рожь ложится от порыва ветра и снова поднимается, когда ветер проходит.

Наконец он вернулся к своему месту, явно сбитый с толку.

— У тебя в краале столько колдунов, король, — сказал он, обращаясь к Панде, — что трудно определить, какой из них совершил преступление. Легче раскрыть какое-нибудь большое дело. Но я взял от тебя вперед плату и должен ее заслужить. Пыль, ты нема. Может быть, ты, о дух мой, скажешь мне это? — и, наклонив голову, он повернул левое ухо кверху и сделал вид, что прислушивается, а затем произнес странным, деловым тоном:

— А, благодарю тебя, дух мой. Твой внук, о король, убит одним из членов дома Мазапо, предводителя амансомов и твоего врага.

Толпа одобрительно загудела, все считали Мазапо виновным.

Когда шум умолк, Панда заговорил:

— Семья Мазапо большая. У него несколько жен и много детей. Недостаточно указать семью. Я не стану и не хочу убивать невинных вместе с виновными, как те, кто правил до меня. Скажи нам, о Зикали, кто из семьи Мазапо совершил это преступление?

— В этом весь вопрос, — проворчал Зикали. — Я знаю только, что это отравление, и я чувствую яд. Он здесь.

Затем он подошел к месту, где сидела Мамина, и закричал:

— Схватите эту женщину и осмотрите ее волосы!

Стоявшие наготове палачи прыгнули вперед, но Мамина сделала им рукой знак отойти.

— Друзья, — сказала она с легким смехом, — нет надобности трогать меня.

Поднявшись с места, она шагнула в середину круга. Несколькими быстрыми движениями рук она скинула сперва свой плащ, затем повязку с бедер, сетку, сдерживающую ее длинные волосы, и предстала перед толпой во всей своей нагой красоте.

— А теперь, — сказала она, — пусть женщины обыщут меня и мою одежду и скажут, спрятан ли у меня яд.

Две старые женщины вышли из толпы зрителей — не знаю, кто послал их — и произвели тщательный обыск, но ничего не нашли. Мамина, пожав плечами, оделась и вернулась на свое место.