Генри Филдинг – Пьесы, памфлеты (страница 86)
Помимо названных великим философом причин неверного употребления слов, существует еще одна, им упущенная, которая, однако, немало усугубила это огромное зло. Заключается она в том, что богословы и моралисты присвоили себе право совершать насилие над некоторыми словами, дабы подчинить их своим собственным измышлениям, и употребляют их в смысле, прямо противоположном тому, который закрепил за ними обычай — этот, согласно Горацию, верховный властелин и законодатель всех видов речи[171].
Но, возможно, подобная погрешность заслуживает снисхождения (я склонен относиться снисходительно к такого рода авторам). Может быть, она проистекает не из какого-либо намеренного пренебрежения обычаем, а из полного с ним незнакомства, неизбежно порождаемого пребыванием в университете; в последнем же обстоятельстве всякий признается не краснея.
Но, в чем бы ни крылась причина неверного словоупотребления, последствия его остаются весьма печальными. Пока автор и публика по-разному понимают одно и то же слово, им довольно трудно уразуметь друг друга; может быть, именно это отвратило столь многих леди и джентльменов от сочинений, трактующих вопросы религии и этики, а равно повело к тому, что иные читали эти книги всю жизнь, не понимая, что читают, и, следовательно, не извлекли из них никакой для себя пользы.
Объяснить ряд трудных слов, часто встречающихся в сочинениях Бэрроу, Тиллотсона, Кларка[172] и им подобных, — задача, достойная великого комментатора. Есть все основания полагать, что такие слова, как «небеса», «ад», «божья кара», «праведность», «грех» и некоторые другие, сейчас понятны лишь очень немногим.
Я не могу, по крайней мере в настоящее время, принять на себя подобный труд и в оставшейся части этого листа[173] постараюсь помочь самим писателям. Я дам здесь краткий перечень употребительных ныне выражений и постараюсь установить, с какими представлениями каждое из них связывают в обществе, ибо, пока те, кто учился в университетских колледжах вкладывают в эти слова, сколь я могу судить, совсем иной смысл, их труды вряд ли принесут много пользы светским леди и джентльменам.
Автор — предмет насмешек. Под этим словом разумеют человека бедного, всеми презираемого.
Ангел — женщина, обычно прескверная.
Богатство — единственная поистине ценная и желанная вещь на свете.
Брак — вид торговой сделки, заключаемой между представителями обоих полов, причем стороны постоянно пытаются надуть друг друга, и обычно обе остаются в проигрыше.
Валет — не более как название игральной карты (например, червонный валет).
Величие — в отношении неодушевленного предмета означает величину оного, в применении к человеку нередко означает низость и ничтожество.
Вкус — любой очередной каприз лондонской моды.
Возможность — подходящий момент наставить рога.
Воскресение — лучшее время для игры в карты.
Галантность — прелюбодейство и супружеские измены.
Греховность — забавы, шутки, веселье.
Добро — слово, имеющее так же много значений, как и греческое ′εκω или латинское ago[174]; в свете оно поэтому не очень в ходу.
Докучать — давать советы, особенно когда они исходят от мужа.
Достоинство — власть, чины, богатство.
Мудрость — уменье добиться всего этого.
Дурак — сложное понятие, включающее бедность, честность, благочестие и простоту.
Еда — наука.
Знание — обычно означает осведомленность в городских сплетнях; во всяком случае это единственное, что является предметом светских разговоров.
Изысканный — прилагательное особого рода, уничтожающее, или по крайней мере уменьшающее, значение существительного, которому предшествует, например: изысканный джентльмен, изысканная леди, изысканный дом, изысканные наряды, изысканный вкус, — во всех этих случаях слово «изысканный» следует понимать как синоним слова «бесполезный».
Капитан, Полковник } — любая дубина, на которую насажена голова, украшенная черной лентой[175].
Красота — качество, при наличии которого женщина обычно становится содержанкой.
Критик — подобно слову «homo»[176], дает наиболее общее определение человеческого рода.
Любовь — в собственном смысле слова: приверженность к каким-либо видам пищи. Иногда иносказательно этим словом обозначают другие наши вожделения.
Медведь — сельский дворянин или любое другое двуногое животное, не умеющее отвесить изящный поклон.
Негодяй, Мерзавец — член противной партии.
Неприлично — эпитет, который светские дамы прилагают чуть ли не ко всему; он является, так сказать, чем-то вроде междометия, выражающего тонкость чувств.
Ничтожество — любой житель Великобритании, за исключением примерно тысячи двухсот человек.
Обещание — пустой звук.
Образованность — педантство.
Остроумие — богохульство, непристойность, безнравственность, грубое шутовство, кривлянье, паясничанье, поношение всех порядочных людей и в особенности церковнослужителей.
Патриот — кандидат на место при дворе.
Политика — искусство получать такие места.
Платье — главное достоинство мужчин и женщин.
Порок, Добродетель } — темы для разговора.
Провал — термин театральный, иногда, впрочем, применяемый шире, ко всем сочинениям, отмеченным живой мыслью.
Проповедь — средство от бессонницы.
Религия — слово, лишенное смысла; с его помощью, правда, хорошо пугать детей.
Свет — круг ваших знакомых.
Скотина — под этим словом подразумевается наличие в человеке прямоты и честности; в более узком смысле оно означает философа.
Скромность — неловкость в обхождении, провинциальность.
Скука — слово, которым все писатели определяют чужой юмор и остроумие.
Смерть — конец человека (как мыслящей, так и остальных частей его тела).
Судья, Правосудие — старая баба.
Существо — выражение крайнего сословного презрения, уместное лишь в устах супруги пэра.
Счастье — великолепие.
Терпимость — недостаток религиозного рвения.
Хлыщ — уничижительное слово, обозначающее в то же время качества, достойные высшей похвалы.
Честь — дуэлянтство.
Чушь — философия, особенно философские сочинения древних; в еще более узком смысле слова — сочинения Аристотеля.
Щеголь — если к этому слову прибавить определение «любой», оно будет означать любимца всех женщин.
Юмор[177] — пересуды, балаганщина, пляска на канате.
Письмо из бедлама[178]
Сэру Дрокансеру[179]
Бедлам, 1 апреля 1752 года.
Анакреон[181]
Не сомневаюсь, сэр, что, не дойдя и до середины моего письма, Вы уже станете недоумевать, почему оно помечено Бедламом, и, может быть, согласитесь с давним моим мнением, что это место в Англии отведено специально для тех, кто оказался разумнее своих соотечественников.
Но, как бы там ни было, скажу Вам без обиняков, что, если Вы и впрямь собираетесь исправлять нравы нашего королевства, то не преуспеете в этом, ибо средства у Вас негодные.
Медики утверждают, что, прежде чем бороться с расстройствами человеческого организма, надо обнаружить и устранить их причину. Так и в политике. Поступая иначе, Вы и в том и в другом случае принесете, быть может, больному временное облегчение, но не в состоянии будете его излечить.
С Вашего позволения, сэр, Вы, на мой взгляд, весьма далеки от того, чтобы познать подлинный источник наших политических зол, и едва ли можно рассчитывать, что Вам когда-либо удастся составить хотя бы самое слабое представление о нем. Стоит ли после этого удивляться, что Вы не только не предлагаете правильного способа лечения, но, предаваясь своим умствованиям, нередко роняете намеки, способные на практике привести лишь к обострению болезни.