Генри Филдинг – Пьесы, памфлеты (страница 85)

Медли. Нет, сэр. Я слишком преклоняюсь перед Шекспиром, чтобы допустить самую мысль о пародии на него. И, не желая написать такую пародию нечаянно, я никогда не стану его переделывать.

Даппер. Пистоль — молодой капитан!..

Медли. Вы ошибаетесь, милорд. Пистоль — просто ничтожество, воображающее себя человеком весьма значительным, без всяких на то оснований. Он сразу — и милорд Пистоль, и капитан Пистоль, и советник Пистоль, и олдермен Пистоль, и щеголь Пистоль... и... Черт возьми, что я еще хотел сказать?.. Ладно, продолжайте!

Аполлон.

Суфлер, вы здесь управитесь и сами, А мы прочтем, что пишут в этой драме.

Сурвит. С какой целью выведен у вас Пистоль, сэр?

Медли. Да так просто. Очень уж колоритная фигура. Умеет пустить пыль в глаза. На этом кончается у меня сцена в театре.

Сурвит. А куда же девались ваши две Полли?[165]

Медли. Провалились, провалились, сэр! Провалились на первой же репетиции, и я их выбросил. Откровенно говоря, я думаю, что публика и так воздала им слишком много чести: целый месяц только и было о них разговоров. Хотя, пожалуй, это случилось потому лишь, что в городе не нашлось другой темы для болтовни. А теперь обратимся к патриотам. Заметьте, мистер Сурвит, мои политики появляются в начале пьесы, а патриоты в конце. Я сделал это затем, сэр, чтобы показать, какая между ними дистанция. Я начинаю с политиков, потому что они всегда и повсюду будут в большей чести, чем патриоты, и кончаю патриотами, — дабы у зрителей осталось приятное впечатление о пьесе.

Сурвит. Но ваш танец патриотов может навести на мысль, что вы собираетесь обратить патриотизм в шутку.

Медли. Да, собираюсь. Но разве вы не заметили, что танцем патриотов я завершаю пьесу? А из этого нетрудно понять, что, коль скоро патриотизм обращен в шутку, всему представлению конец. Итак, входят четверо патриотов. Заметьте, патриотов у меня меньше, чем политиков. Таким способом я хочу показать, что они вообще не столь многочисленны.

Сурвит. А где на этот раз происходит действие, сэр?

Медли. На Корсике, сэр, все на той же Корсике.

Сурвит. Эти патриоты, кажется, не разговорчивее ваших великих политиков.

Медли. О чем они думают, сэр, толком сказать нельзя, но из того, как они кивают головами, можно о многом догадаться. Подождите, пока они стаканчик-другой опрокинут, языки у них развяжутся. Но вы, конечно, мало что от них узнаете: хоть я и не делаю своих патриотов политиками, я не делаю их и дураками.

Сурвит. Однако ваши патриоты порядочные-таки оборванцы.

Медли. Просто они скромно и дешево одеты. Впрочем, низкое звание, не в пример высокому, не мешает быть патриотом.

1-й патриот. Да здравствует Корсика!

2-й патриот. Свобода и собственность!

3-й патриот. Да процветает торговля!

4-й патриот. Да, да, особенно в моей лавке.

Сурвит. Зачем вы позволяете тому актеру, который стоит за кулисами, смеяться и мешать репетиции?

Медли. Он должен стоять там, сэр, и смеяться в кулак над патриотами. Это очень важный персонаж, ему предстоит много дела.

Сурвит. Но надо бы как-нибудь разъяснить это зрителям, а то они ошибутся, вроде меня, и, чего доброго, освищут его.

Медли. Хоть весь зал свисти, ему нипочем, — совершенно бесстыжий малый! Я подобрал его специально для этой роли. Продолжайте, патриоты.

1-й патриот. Джентльмены, я считаю, что наша Корсика в скверном положении. Мы не воюем, и поэтому я не буду утверждать, что мы находимся в состоянии войны. Но угроза войны все время висит над нами. А ведь иной раз предчувствие какой-нибудь напасти хуже ее самой. И чем ожидание войны лучше самой войны? Со своей стороны скажу, прямо скажу: будь что будет, а я пью за мир!

Медли. Этот джентльмен — патриот-пустомеля. Он пьет за свою страну и кричит о ней, но никогда ради нее палец о палец не ударит. Второй — осторожный патриот.

2-й патриот. Вашу руку, сэр. В том, что вы говорите, есть доля правды. Я готов поддержать вас от всей души. Но пусть это останется между нами.

3-й патриот. Послушайте, джентльмены! Моя лавка — моя отчизна. Об успехах второй я сужу по состоянию дел в первой. Богатеет или беднеет моя страна, об этом я сужу по своему обороту. И я не могу согласиться с вами, сэр, будто война нанесла бы нам ущерб. Напротив, я считаю ее единственным условием процветания моей родины. Я веду торговлю саблями, и война обеспечит мне хорошие барыши. Поэтому я за войну!

Медли. Это своекорыстный патриот. А сейчас заговорит последний из патриотов, безразличный; это уже четвертая разновидность. Мне довелось в одном обществе встретить человека, который благоразумно заснул в начале драки и не просыпался, пока она не кончилась. Этот патриот ведет себя точно так же.

4-й патриот (просыпаясь). Пью за мир или за войну! По мне, все едино.

Сурвит. Поскольку этот джентльмен ни за тех, ни за других, мир отстаивают двое против одного.

Медли. А если ни те, ни другие не окажутся в большинстве? Вдруг я нашел способ примирить обе партии? Впрочем, продолжайте!

1-й патриот. Может ли тот, кому дорога Корсика, желать войны при теперешних обстоятельствах? Все мы жалкие бедняки! Разве это не так, спрашиваю я вас?

Все. Да, да!

3-й патриот. Что верно то верно! Этого никто не станет отрицать.

Квидам. Я отрицаю, сэр.

Не волнуйтесь, джентльмены, сядьте, прошу вас. Я пришел попросту выпить с вами стаканчик. Можно ли назвать Корсику бедной, когда есть на ней вот это? (Кладет на стол кошелек.) Не пугайтесь, джентльмены, это честное золото, уверяю вас. Вы все считаете себя жалкими бедняками, а я не согласен с вами, потому что все это — ваше. (Высыпает золото на стол.) Поделите поровну.

1-й патриот. А что мы должны за это делать?

Квидам. Говорить, что вы богаты, вот и все.

Все. И только! (Хватают деньги.)

Квидам. Ну, сэр, каково теперь ваше мнение? Скажите откровенно!

1-й патриот. Что же, скажу. Можно ошибаться по неведению. Но тот, кто сознательно говорит неправду, — мерзавец. Признаюсь, сэр, я считал нас бедняками, но вы убедили меня в обратном.

Все. Мы все убедились!

Квидам. Значит, вы честные ребята. Пью за ваше здоровье! И раз бутыль опустела, к черту печаль, отбросьте заботы! А ну-ка, попляшем! Я буду вам подыгрывать на скрипке.

Все. Идет!

1-й патриот. Начинайте, пожалуйста. Мы готовы повторять каждое ваше движение.

Медли. Вы, быть может, не поняли, что я хочу сказать при помощи этого танца?

Сурвит. Что же?

Медли. У моих патриотов дырявые карманы, сэр. Скрипачу Квидаму это известно, и он их нарочно заставляет плясать, пока деньги не высыплются; тогда он подбирает их. Вот и получается, что Квидам не теряет и полушки от своих щедрот. Напротив, он даже попивает винцо задаром, а бедный народ — увы! — расплачивается по счету из своего кармана. Эта пантомима, сэр, кажется мне чрезвычайно удачной. Она тонко пародирует плутов, которых великий Лан[166] показывал в своих дивертисментах. И так кончается моя пьеса, мой фарс или как вам угодно будет ее назвать. Могу ли я надеяться на одобрение вашей светлости?

Даппер. Очень мило, очень, очень мило!

Медли. В таком случае, милорд, позвольте мне рассчитывать на вашу поддержку, ибо в Лондоне вещи не всегда оцениваются по достоинству. Если вы введете меня в моду, милорд, я вечно буду вам обязан. А вы, мистер Сурвит, надеюсь, поможете мне завоевать расположение критики, избавив от ученых статей, где доказывается, что трехактный фарс и построенная по всем правилам пьеса в пяти действиях не одно и тоже. Наконец, я обращаюсь к вам, незнакомые джентльмены, почтившие мою репетицию своим присутствием, и к вам, сударыни, независимо от того, поклонницы ли вы Шекспира, или Бомонта и Флетчера[167]. Я надеюсь, что вы будете судить о моей репетиции не слишком строго.

Пускай из ваших уст узнает вся столица, Что остроумия чужого ни крупицы Во всем, что вы смотрели, не таится.

1757

ПАМФЛЕТЫ

Современный словарь[168]

— Nanum cujusdam Atlanta vocamus:

AEthiopem Cygnum: parvatn extortamque puellam,

Europen. Canibus pi gris Scabieque vetusta

Loevibus, et sicoe lambentibus ora lucernoe

Namen erit Pardus, Tigris, Leo; si quid adhuc est

Quod fremat in Terris violentius.[169]

Jav., Sat., VIII

В каждом языке, говорил Локк, нетрудно обнаружить ряд слов, которые ни в первоначальном своем смысле, ни в общепринятом не выражают какой-нибудь определенной и ясной идеи[170]. В качестве примера Локк приводит слова: «мудрость», «слава», «обходительность». «Они на устах у каждого, — говорит он, — но из великого множества людей, употребляющих эти слова, любой станет в тупик и не найдется, что ответить, если его попросят растолковать их значение; это ясно доказывает, что, хотя затверженные звуки привычно слетают с уст говорящего, он сам не представляет себе, какой смысл в них вкладывает».