Генри Филдинг – Пьесы, памфлеты (страница 84)
Медли. Ты сойдешь за величайшего из героев, каких только знает сцена!
Сурвит. Коротко и мило. Неужели нам его больше не покажут?
Медли. Покажут, сэр. Он просто пошел дух перевести.
Даппер. Пускай себе, а мы пойдем пока погреемся. На сцене дьявольски холодно.
Медли. Я провожу вашу светлость. Не репетируйте без нас. Мы скоро вернемся.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Медли. Теперь, милорд, я покажу вам современного Аполлона. Приготовьте сцену и поскорее открывайте занавес.
Сурвит. Современного? Почему современного? Все вы, горе-сатирики, упорно стараетесь убедить нас, будто наш век наихудший из всех. А ведь человечество с самого сотворения мира почти не изменилось. Каждое новое столетие не хуже и не лучше предыдущего.
Медли. Не спорю, мистер Сурвит, дурные наклонности искони присущи людям. Порок и глупость — удел не одного нашего века. Но то, что я намерен высмеять в следующей сцене, от начала до конца, ручаюсь, выдумано и осуществлено нашими современниками. Всем философам и математикам не удалось еще открыть ничего подобного; впрочем, люди и теперь не станут лучше.
Сурвит. Что вы имеете в виду, сударь?
Медли. Новейшее открытие, сэр, заключающееся в том, что нечего ждать проку от человека больших способностей, знаний и добродетели; владельцу поместья нельзя доверять; болвана можно назначить на любую должность, а за честность, которая является одной из разновидностей глупости, людей следует избегать и презирать, и, наконец... Но вот и он сам, сделавший это открытие!
Выдвиньте-ка его вперед, чтобы публика могла получше его рассмотреть и услышать. Надо вам сказать, сэр, что это незаконный сын старого Аполлона, рожденный от прекрасной нимфы Мории, которая продавала апельсины актерам из труппы Фесписа[163], этим балаганным комедиантам. Он — любимец папаши, и старик пристроил его к управлению театрами и драматургией.
Аполлон. Суфлер!
Суфлер. Да, сэр?!
Аполлон. Есть какие-нибудь дела?
Суфлер. Да, сэр. Надо распределить роли в этой пьесе.
Аполлон. Дай сюда. «Жизнь и смерть короля Джона», написанная Шекспиром. Кто сыграет короля?
Суфлер. Пистоль, сэр. Он обожает корчить из себя короля.
Аполлон. Еще здесь куча английских лордов.
Суфлер. Ну, это все мелочь. Тут я сам подберу исполнителей.
Аполлон. Ладно, но только таких, которые хорошо затверживают свои роли. «Фальконбридж...» Это что за персонаж?
Суфлер. Воин, сэр. Его отлично сыграет мой кузен.
1-й актер. Я — воина? Да я в жизни не фехтовал!
Аполлон. Не важно. Драться вам не придется. Умеете вы напускать на себя свирепость и бахвалиться?
1-й актер. Это сколько угодно!
Аполлон. О лучшем воине у нас на театре и мечтать нечего. «Роберт Фальконбридж...» А он что делает?
Суфлер. Право, не сумею сказать, сэр. Он вроде все больше о земле помышляет. Персонаж не очень значительный. Любой справится. Если его выкинуть, пьеса не пострадает.
Аполлон. Ладно, поступай с ним, — как хочешь. «Питер из Помфрета, прорицатель». Есть у вас кто-нибудь, кто смахивал бы на прорицателя?
Суфлер. Есть один, который смахивает на дурака.
Аполлон. Подойдет. «Филипп Французский...»
Суфлер. Я уже распределил все французские роли, кроме посла.
Аполлон. Кто его сыграет? Роль небольшая. У вас, верно, найдется человек с изящной наружностью и умеющий танцевать? Во всей Европе англичане обладают самым тонким воспитанием, и было бы очень кстати, если б посол по прибытии, чтоб развлечь их, разок-другой станцевал джигу.
Суфлер. У нас в театре пропасть учителей танцев, которые аккуратно получают деньги и, можно сказать, ровно ничего не делают.
Аполлон. Поручи эту роль кому-нибудь из них. Выбери кого посмешней. У Шекспира это, видно, комический персонаж, и он выведен на сцену, только чтобы посмешить публику.
Сурвит. Так вы утверждаете, сэр, что Шекспир задумал своего Шатильона как комический персонаж?
Медли. Нет, сэр, я этого не утверждаю.
Сурвит. Простите, сэр, может быть я ослышался, но мне показалось, что он выразился именно так.
Медли. Да, сэр. Но я не отвечаю за каждое его слово.
Сурвит. И вы решились, сэр, вложить ошибочную мысль в уста бога остроумия?
Медли. Да, но только современного. Он по праву может считаться богом большинства известных мне нынешних остроумцев — тех, кого почитают за остроумие, кого предпочитают за остроумие, кто живет остроумием; гениальных джентльменов, которые освистывают пьесы, а возможно, и тех, кто их пишет. Вот идет один из почитателей этого бога. Входите, входите! Те же и мистер Граунд-Айви[164].
Граунд. Что вы здесь делаете?
Аполлон. Я распределяю роли в трагедии «Король Джон».
Граунд. Значит, вы распределяете роли в трагедии, которая обречена на провал.
Аполлон. Что вы, сэр! Разве она написана не Шекспиром и разве Шекспир не был одним из величайших гениев человечества?
Граунд. Нет, сэр. Шекспир был славный малый, и кое-что из написанного им для театра сойдет, если только я это немножко приглажу. «Короля Джона» в теперешнем виде ставить нельзя, однако скажу вам по секрету, сэр: я мог бы его приспособить для сцены.
Аполлон. Каким же образом?
Граунд. Путем переделки, сэр. Когда я заправлял театральными делами, у меня был такой принцип: как ни хороша пьеса — без переделки не ставить. В этой хронике, например, Фальконбридж Незаконнорожденный отличается чрезвычайно женственным характером. Я бы этот персонаж выкинул, а все его реплики вложил в уста Констанции, которой они куда более подходят. Да будет вам известно, мистер Аполлон, что в подобных случаях я прежде всего стремлюсь добиться цельности образов, изысканности выражений и возвышенности чувств.
Суфлер. Но ведь Шекспир — такой популярный писатель, а вы, простите, так непопулярны, что боюсь, как бы...
Граунд. Не сойти мне с этого места, если своими произведениями я не приучу публику к вежливости, и притом сделаю это с такой скромностью, что даже армия казаков растаяла бы от умиления. Я скажу ей, что нет равного мне актера и никогда еще не было лучшего писателя. Как по-вашему, смогу я все это сказать, соблюдая скромность?
Суфлер. Почем я знаю!
Граунд. А вот как: я скажу, что актеры только следуют по моим стопам, а писателей освистывали не хуже моего. Так чего толковать о популярности! Поверьте, господин суфлер, мне не впервой наблюдать, как театр ставит пьесу, не считаясь с мнением зрителей.
Аполлон. Пускай свистят, пускай шикают и бранятся сколько душе угодно, лишь бы их денежки к нам в карман текли!
Медли. Вот оно, суждение великого человека, сэр! Так мог бы сказать и настоящий Аполлон.
Сурвит. Да, сынок достоин своего родителя, ежели думает, что этот джентльмен вправе переделывать Шекспира!
Медли. А я уверен, сэр, что он имеет на это не меньше прав, чем любой подданный нашего королевства.
Сурвит. Вы так полагаете?
Медли. Разумеется, сэр. Если Шекспир удовлетворяет людей со вкусом, то его следует переделывать для тех, у кого нет вкуса. А кто еще, по-вашему, лучше сумеет его испортить? Впрочем, раз вы такой рьяный защитник старика Шекспира, видно переделкам скоро конец. Но послушаем, что скажет Пистоль.
Граунд. Ах, чума тебя забери! Малый шагает по моим стопам в буквальном смысле слова!
Пистоль.
Сурвит. Надеюсь, сэр, ваш Пистоль не собирается пародировать Шекспира?