Генри Филдинг – Фарсы (страница 6)

Впрочем, только ли себе да хорошей актрисе обязан был Филдинг этим успехом? Нет, разумеется, «Лотерея» отнюдь не кладет начало какой-либо новой традиции, если говорить о комедиографии в целом. Этот фарс находит основательные опоры и в комедии Реставрации, откуда, как говорилось, заимствованы герои, и в балладной опере, начатой «Оперой нищего» Джона Гея. Здесь был тот же (правда, менее откровенный, но ведь после успеха Гея и так все было ясно) социальный «подвох», та же эстетическая усложненность, да и в чисто формальном смысле было много общего — откуда, как не от Гея, в конце концов, пришли музыкальные номера, раньше фарсу несвойственные? Однако, если отвлечься от комедии в целом и сосредоточиться лишь на фарсе, новаторство Филдинга становится очевидным. Филдинг обогатил фарс достижениями современной драмы и тем поставил его вровень со временем, сумев при этом не погрешить против его жанровой природы.

Другую опору Филдинг искал в творчестве драматурга, крепче многих других связанного с фарсовой традицией, — в творчестве Мольера. В этом отношении его снова не назовешь первооткрывателем. Мольер много значил уже для комедии Реставрации. Обращаясь впоследствии к другим французским драматургам, англичане тоже в известном смысле сталкивались с Мольером — его влияние на французскую комедиографию оставалось стойким на протяжении всего XVII и XVIII веков. Однако Филдинг и здесь в чем-то оказался оригинальным. Мольером он особенно увлекся в начале тридцатых годов, когда французские фарсы почти перестали переделывать. За добрые полстолетия было поставлено переделок шесть-семь, не больше. Две из них, однако, принадлежат Филдингу. Да и в других вещах, выходящих за рамки переделок, французское — мольеровское прежде всего — влияние у него очень заметно.

Мольеру многим обязаны «Совратители» (впервые поставлены 1 июня 1732 года). В этой пьесе Филдинг (хотя непосредственным поводом к ее написанию явилось совсем недавнее событие — разоблачение прелюбодеяний директора иезуитской семинарии в Тулоне) ориентировался на «Тартюфа» и отчасти на «Мнимого больного». На «Тартюфа» в первую очередь. Эта пьеса привлекала особое внимание англичан. Конечно, до викторианских времен было пока далеко и лицемерие не успело еще стать общественным бедствием. В XVIII веке, особенно в первой его половине, хамства было куда больше, чем ханжества. Однако опасность уже ощущалась, и написать «английского тартюфа» хотелось многим. Удалось это нескоро. В области романа пришлось ждать до середины века, точнее — до 1749 года, когда Филдинг написал в «Томе Джонсе» своего Блифила[2], в области драмы и того дольше — до появления в 1777 году шеридановской «Школы злословия» с ее Джозефом Серфесом, прямым блифиловским потомком. Однако эскизы делались издавна и, как показывает пример Филдинга, помогли в конце концов создать портрет весьма близкий оригиналу. «Совратители» и были одним из таких набросков. Весьма еще предварительным да и выполненным не на своем материале, а на чужом, иноземном. Но природу тартюфа, как видно, удается понять лишь на многих примерах. К тому же заодно усваивалась мольеровская техника фарсовой ситуации, очень Филдингу пригодившаяся.

Мольером Филдинг в это время занимался очень упорно. В 1733 году он переделал мольеровского «Скупого», а незадолго перед тем, в тот же год, что и «Совратителей», поставил под названием «Мнимый врач, или Излечение немой леди» переделку одного из фарсов Мольера — «Лекарь поневоле». Этот фарс, насыщенный по примеру «Лотереи» музыкой и песнями, был новым триумфом мисс Рафтор. В 1733 году Филдинг снова обратился к французской комедиографии. На сей раз он переделал пьесу Ж.-Ф. Реньяра «Неожиданное возвращение», основанную, в свою очередь, на сюжете Плавта. Эта пьеса (Филдинг назвал ее «Служанка-интриганка»), представленная на сцене 15 января 1734 года с Китти Клайв в главной роли, прошла с триумфом и завоевала популярность поистине необычайную. Это была уже вторая переделка реньяровского «Неожиданного возвращения». Но первая, анонимная, появившаяся в 1715 году, быстро сошла со сцены. Филдинговская же «Служанка-интриганка» на протяжении почти всего XVIII века составляла в Англии одну из основ фарсового репертуара.

Конечно, здесь снова сыграло немалую роль блестящее мастерство Китти Клайв. Театр во многом живет устным преданием, и успех или неуспех премьеры порой на многие десятилетия определяет судьбу той или иной пьесы. Но и собственные достоинства «Служанки-интриганки» никто никогда не оспаривал. Филдинг, перелицовывая Реньяра, сделал оригинальный ход: традиционную роль слуги, способного ради спасения молодого господина наврать с три короба, отдал женщине, и все зазвучало по-новому, словно только что найденное. Да и светские господа, объедающие и разоряющие купеческого сына, пришли в эту пьесу не из Франции. Ситуация была достаточно английская, люди тоже.

Последние два фарса Филдинга еще крепче привязаны к своему времени и своей стране. Это так называемые «фарсы о Люси». Первый из них — «Урок отцу, или Дочка без притворства» — был с огромным успехом поставлен в Друри-Лейне 17 января 1735 года и удержался на английской сцене до конца века. Судьба второго — «Мисс Люси в столице» — оказалась менее счастливой. Написанный в том же 1735 году, он попал на сцену в переработанном виде лишь семь лет спустя. Премьера состоялась 6 мая 1742 года в Друри-Лейн. Роль Люси снова исполняла Китти Клайв. Успеха, равного успеху своего предшественника, этот фарс, однако, не завоевал. Он и сейчас живет лишь рядом с ним, под его эгидой. Но компанию ему составляет достойную.

По общему признанию, эти два фарса у Филдинга — главные. На неискушенный взгляд они, конечно, могут показаться совершенными пустячками, пусть ладно скроенными. Но впечатление это обманчиво. И мера мастерства в них очень велика, и, что не менее важно, стоят они на глубоком и прочном фундаменте.

Дочка богатого арендатора Люси — наследница мисс Пру из комедии Уильяма Конгрива «Любовь за любовь» (1695). Правда, в каком-то очень далеком колене. Мисс Пру была одним из первых опытов разработки в комедии «естественного человека». Кроме «естества», в ней мало что было. Знаний — никаких, ума — не то чтоб палата. Из лесу вышла. Люси иная. Отец воспитал ее в полном незнании жизни, но кое-что она потихоньку от него все же ухватила. Поняла, во всяком случае, как неинтересно живет в деревне при папеньке и как интересно могла бы жить в городе со снисходительным мужем. Она «естественный человек» в том смысле, что ее восприимчивая натура не защищена разумом ни от каких искушений. Движимая первым импульсом, она способна как на достойный, так и на позорный поступок. Впрочем, достойные ее поступки никого умилить не могут, а недостойные — возмутить. Уж очень она проста. А тем и прелестна. С нее что возьмешь?

Такая героиня была для Филдинга — критика нравов совершенной находкой. Все модные заблуждения, что называется, «прилипали» к Люси, притом каждое из них — не настолько, чтобы тотчас же не уступить место другому. Можно было устроить целый парад пороков и предрассудков, не подвергая при этом сомнению цельность характера. Конечно, и сами по себе человеческие недостатки являлись на сцену не в виде каких-то отвлеченностей, напротив, в форме весьма конкретной и убедительной. Как полагается в фарсе.

В «Уроке отцу» их олицетворяют женихи Люси — аптекарь, учитель танцев, учитель пения, стряпчий, причем каждый из них предстает во всеоружии странностей и предрассудков, присущих его профессии. Здесь преобладает принцип маски. Правда, истолкованный совсем по-особому. Дело даже не в том, что эти маски вполне современны и всякий раз перед нами не условность, а тип, хотя и доведенный до предела. Важнее другое — это маски, что называется, «саморазоблачающиеся». Самое плохое в них — именно то, что они просто маски. Не люди. Скорей даже нелюди.

В Англии XVIII века таких людей величали педантами. Слово это вышло за пределы ученых профессий и приобрело очень широкий смысл. Нашел ему подобное применение журналист и драматург Джозеф Аддисон, который в издававшемся им совместно с Ричардом Стилем журнале «Зритель» посвятил педантам целый выпуск от 30 июня 1711 года. Аддисон называл педантами тех, кто целиком сосредоточен на своей профессии и вне ее не существует. От «военного педанта, — писал Аддисон, — круглый год только и слышишь, что о лагерях, осаде городов, дислокациях и битвах. О чем бы он ни говорил, все пахнет порохом: отнимите у него артиллерию, и о себе он не сможет сказать ни слова. С равным успехом, — продолжает Аддисон, — я могу упомянуть и педанта-законника, который говорит только о юридических казусах и цитирует заключения высшей судебной инстанции... Педант-политик весь обложен газетами... Короче говоря, только придворный, только солдат, только ученый — любой ограниченный характер становится педантичным и смешным». Да и только ли о профессиональной узости идет здесь речь? Разве «просто светский человек» не «педант»? «Лишите его театров, каталога известных красавиц и списка модных недомоганий, которыми он страдает, и найдется ли ему о чем говорить?»