Генри Филдинг – Фарсы (страница 5)

Что касается Филдинга, то почему он обозначил (или не обозначил) ту или иную свою пьесу как фарс, можно порой только гадать. Фарсом Филдинг назвал, например, маленькую «Эвридику», написанную в жанре репетиции и посвященную художественной полемике (иными словами, тяготеющую в этом смысле к бурлеску). Скорее всего, здесь сыграло роль то обстоятельство, что она предназначалась для «дополнительного представления», которое, как говорилось, принято было в иные периоды именовать «фарсами». И, наоборот, «Совратители», полные фарсовых ситуаций и образов, названы «комедией» — в них было три акта и они годились для «основного представления». В большинстве случаев, однако, фарсы Филдинга обозначены им в полном соответствии с их жанровой природой. Эти маленькие пьески мы и сегодня вслед за автором назвали бы фарсами.

Для времени, когда писал Филдинг, применение этого термина к иным из его пьес означало, впрочем, изрядную долю эстетического новаторства. Прежде всего это относится к «Подметным письмам» (1731). Фарс приобрел здесь уже столько признаков «маленькой комедии», что сделался почти неотличим от нее. Конечно, сюжет построен с той мерой жесткости, какая характерна именно для фарса. Здесь недопустимы какие-либо уходы в сторону, комическая суть каждой ситуации должна определяться сразу, на месте. В целях, преследуемых тем или иным героем, тоже сомневаться нигде не приходится — все заявлено изначально и с полной определенностью. Однако и здесь уже кое-что на привычный фарс непохоже. Для традиционного фарса хватило бы истории о том, как изобретательный горожанин написал от имени шайки разбойников письмо жене, чтобы заставить ее сидеть дома, а еще более изобретательная жена и это сумела обратить мужу во вред. Фарсу полагается одна интрига. Филдинг же вводит вторую, параллельную. У него не один, а два купца пишут женам одинаковые письма. Как легко понять, способов обмануть мужа тоже оказывается в два раза больше. Каждая из жен проделывает это по-своему, согласно своему характеру и разумению, а в результате и лукавства становится в пьесе по сравнению с прежним вдвое больше. К тому же этот сюжет разыгрывают люди вполне современные. Купцы живут — как купцам полагается — интересами биржи и города, жены их — вопреки тому, что купеческим женам положено, — нарядами, развлечениями и романами; они, в отличие от мужей, место свое знающих и весьма им довольных, пытаются усвоить понятия и нравы «высшего света». Смешно, конечно, но и осуждать их за это особенно не приходится — очень уж мужья у них скучные.

Словом, Филдинг представил картину нравов тогдашнего Лондона. Традиционности здесь, разумеется, хватает, но это не одна лишь традиционность фарса. В «Подметных письмах» усвоена уже и традиция комедии Реставрации, умевшей быстро ухватывать социальные типы и зло с ними расправляться.

Главный герой этой пьесы прапорщик Рейкл, которого, согласно тогдашним нормам вежливости, именуют порой капитаном, тоже сродни героям комедии Реставрации. Не всем, разумеется, ибо разнообразие типов в комедиографии этого времени было достаточно велико, но, во всяком случае, самым из них популярным — бесшабашным охотникам за жизненными благами и утехами. Правда, и здесь мы встречаем поворот специфически филдинговский — рядом с Рейклом ходит его alter ego Коммонс, совсем уже нищий, драный, вечно голодный, без царя в голове. Ему б только выпить да с кем подраться. Особенно сейчас, когда он догуливает свои последние денечки — беднягу сдают в священники! Два плана пьесы выдержаны с должной строгостью. Два типа купеческих жен — два типа гуляк. Но тем самым и различие между моносюжетным фарсом и комедией, для которой были характерны две параллельные интриги и персонажи, оттеняющие друг друга, еще более стирается.

Этот крен в сторону комедии показался, видимо, самому Филдингу чрезмерным. Конечно, приближение фарса к «маленькой комедии» было знамением времени, но и эстетическое различие между ними не мешало при этом сохранить, а в «Подметных письмах» фарс недостаточно еще обособился.

Позднейшие фарсы Филдинга точнее соответствуют своей эстетической природе.

Добился этого Филдинг очень скоро. По сути дела, уже следующий его фарс — «Лотерея» — отвечает требованиям, которые предъявлял к этому жанру XVIII век. Он моносюжетен, современен, парадоксален.

«Лотерея» была показана зрителю в январе 1732 года. Тогда в ней было всего две сцены. К 10 февраля Филдинг написал третью, где действие происходило уже непосредственно в лотерейном зале. Живости и остроты в пьесе еще прибавилось.

Начиная с «Лотереи» история фарсов Филдинга связана с именем актрисы, многое определившей в самой их структуре. Пришла она на сцену как мисс Рафтор, осталась в истории театра как миссис Китти Клайв (1711-1785). Успешным было уже первое выступление восемнадцатилетней актрисы — она играла Дорпнду в драйденовской переделке «Бури» Шекспира. Вскоре, однако, она оказалась в числе тех, кто пережил невиданный провал пасторальной комедии Колли Сиббера «Любовь в загадке». Публика свистела и выла от негодования, не стесняясь присутствия королевской семьи. Короткий срок спустя, впрочем, выяснилось, что к мисс Рафтор как таковой никто особых претензий не имел. Роли в комедиях Филдинга тоже помогли ей воспрянуть духом. Здесь ее таланты обнаружились во всей полноте, и Филдинг был первым, кто в полную меру их оценил. В предисловии к «Мнимому врачу», поставленному в тот же год, что и «Лотерея», он отнес успех спектакля за счет прекрасной игры молодой актрисы, а еще два года спустя предпослал новому своему фарсу «Служанка-интриганка» обширную хвалебную «эпистолу», ей адресованную. Мнение английских критиков XVIII века не разошлось с филдинговским. Самый авторитетный из них Сэмюел Джонсон вообще считал Китти Клайв лучшей актрисой, какую он когда-либо в жизни видел.

Китти Клайв «умела все», — во всяком случае, в пределах комедии. Это была актриса очень разнообразная, живая, умная. Джон Хилл, автор известного трактата «Актер» (1750), приводил ее в пример того, как можно разнообразить одну п ту же страсть применительно к непохожим характерам. О ее голосе говорили, что за пределами итальянской оперы другого такого не сыскать. Музыкальна и пластична она тоже была необыкновенно. С учетом данных этой актрисы Филдинг и писал начиная с 1732 года свои фарсы. Они непременно (за единственным только исключением «Совратителей», где Китти Клайв не играла) были насыщены музыкальными номерами, очень точно «вписанными» в действие. Обычно песни (как это принято в современном мюзикле) сами служили частью действия. Да и характеры героинь задумывались так. чтобы как можно полнее использовать возможности Китти Клайв.

«Лотерея», где Китти Рафтор играла прибывшую в Лондон провинциалочку Хлою, была пьесой «с подвохом». Тема ее была привычна, сюжет неприхотлив, а герои достаточно знакомы. Мошенник или парочка мошенников, друг другу подыгрывающих, столь же обычны для всякого рода комических произведений, как л деревенский житель в городе. Все это идет еще от средневекового шванка и фарса. Герои эти только преобразовывались, приспосабливаясь к разным временам и разным жанрам — к плутовскому роману, скажем, или к комедии. Филдинг привел их в соответствие со своим временем. Сделал он это очень удачно. Оба его мошенника выглядят вполне современно. Современна и провинциалочка, мечтающая выйти замуж за лорда. Но главная заслуга Филдинга все-таки не в этом. Он и от традиции вроде бы не отступал и вместе с тем заставил все зазвучать по-другому — глубже и ироничнее. Вечные герои-антагонисты комедии Реставрации — буржуа, занятый накопительством, и аристократ-расточитель, мечтающий поправить свои дела выгодным браком, — оказались в фарсе Филдинга родными братьями. Оба они аферисты и, хотя таланты свои прилагают в разных областях, при случае вполне способны друг другу помочь. Отдал Филдинг дань и сентиментальной комедии. Деревня, из которой сбежала легкомысленная Хлоя, рисуется в буколических тонах. Но — до поры до времени. Жених Хлои Лавмор, которому удалось сыскать ее в Лондоне, оказывается на поверку отнюдь не аркадским пастушком. Парень он хваткий, без предрассудков и перекупает свою бывшую невесту у мнимого лорда, словно телку на рынке. У него все по-простому. Утонченности в нем, конечна, искать не приходится, но зато он без фокусов и без обмана. Какой есть.

Как худо приходится сентиментальной комедии под пером Филдинга, становится, впрочем, по-настоящему ясно лишь тогда, когда оцениваешь в полной мере символ лотереи. Лотерейный зал у Филдинга не просто место, где удобнее всего собрать героев пьесы и распутать интригу. Это своего рода символ общества, где человека возвышают не добродетель и заслуги, а слепая удача да собственная оборотливость. Этот вот социальный подтекст и придавал значительность «Лотерее».

Притом — без всякой назойливости. «Лотерея» — фарс столь же умный, сколь легкий. Столь же определенный, сколь многоплановый. Столь же привязанный к конкретному времени и всем реалиям тогдашнего Лондона, сколь и «вневременной», сообщающий некую общую «правду о жизни». Чтобы передать все это на сцене, надо было очень точно ощутить непростую жанровую природу пьесы. Не сыграй Китти Рафтор свою героиню с такой до-подлинностью и иронией . — и фарс сразу бы расслоился на множество отдельных «планов». Но актриса правильно задала тон, и «Лотерея» завоевала успех — на долгие времена. Филдингу было теперь на кого надеяться.