Генри Джеймс – Мистические истории. День Всех Душ (страница 33)
– На «вы живы или нет», миледи, – заплакала Джорджиана.
Леди Джейн продолжала мерить ее строгим взглядом.
– Что это за «живы»? Почему ей не быть живой?
– Потому что она так лежит… совсем как мертвая.
– Твоя тетя? Мертвая? Полчаса назад я видела ее в голубой гостиной, и она была живехонька. – Джорджиана с ее постоянными приступами паники успела надоесть леди Джейн, но тут хозяйка Беллза вдруг почувствовала, что происходит нечто необычное. – Где лежит твоя тетя?
– У себя в спальне, в постели, – рыдала Джорджиана. – И не говорит, чего такое.
Леди Джейн встала, отодвинув в сторону бумаги, и поспешила к двери. Стреймер последовал за ней.
Поднимаясь по лестнице, она подумала, что заглядывала в спальню экономки всего один раз, когда, вступив в права хозяйки, впервые обходила помещения. Она даже не помнила в точности, куда идти, но следовала за Джорджианой вдоль коридора до двери, за которой, как ни странно, обнаружилась незнакомая лестница: узкая, встроенная в стену. На тесную верхнюю площадку выходили две двери. В смятенном мозгу леди Джейн мелькнула мысль, что эти комнаты, соединенные особой лестницей с нижними помещениями, всегда называвшимися «покоями его светлости», наверняка принадлежали в свое время доверенным слугам господина. В одной из них, надо полагать, обитал тот первый мистер Джоунз, герой пожелтевших писем, которыми с таким трудом завладела леди Джейн. На пороге ей вспомнилось, как противилась экономка ее попыткам добраться до содержимого стола.
Комната миссис Клемм оказалась подобием ее обитательницы – опрятной, прибранной и очень холодной. Только вот миссис Клемм не походила теперь на самое себя. Яблочный румянец лишь немного сошел с ее щек, из глянцевой фальшивой челки не выбилось ни волоска, и даже ленты чепца свисали вдоль щек абсолютно симметрично. Но с ней приключилась смерть, превратившая ее в совершенно иного человека. С первого взгляда было невозможно определить, являлся ли бесконечный ужас в широко раскрытых глазах экономки отражением этой перемены или же ее причиной. Леди Джейн, задрожав, помедлила, а Стреймер подошел к постели.
– Рука еще теплая, но пульса нет. – Он оглядел комнату. – Есть здесь зеркало?
Джорджиана, сжавшаяся от страха, вынула из чистейшего, без единой пылинки, комода ручное зеркальце, и Стреймер поднес его к запавшим губам экономки…
– Мертва, – объявил он.
– Ох, вот беда! Но как?.. – Опустившись на колени, леди Джейн обхватила безжизненную кисть, однако Стреймер тронул ее за предплечье и молча сделал предостерегающий жест. Джорджиана сидела на корточках в дальнем углу, пряча лицо в ладонях.
– Посмотри, – шепнул Стреймер и указал на горло миссис Клемм. Наклонившись поближе, леди Джейн ясно различила на нем красные отметины – свежие следы пальцев. Она снова заглянула в жуткие глаза.
– Ее задушили, – прошептал Стреймер.
Содрогаясь от страха, леди Джейн прикрыла экономке глаза. Джорджиана по-прежнему судорожно рыдала в углу. В атмосфере холодной комнаты, в ее безупречном порядке, чудилось нечто, мешавшее высказывать удивление и строить вслух догадки. Хозяйка и гость стояли и молча смотрели друг на друга. Наконец Стреймер подошел к Джорджиане и тронул ее за плечо. Она, казалось, этого не заметила, и он легонько ее встряхнул.
– Где мистер Джоунз? – спросил он.
Девушка подняла зареванное лицо; казалось, перед ее выпученными глазами стоит какое-то страшное видение.
– О, сэр, неужели она взаправду умерла?
Стреймер громко и повелительно повторил свой вопрос, и Джорджиана отозвалась едва слышно:
– Мистер Джоунз?..
– Встаньте, моя милая, и пришлите его сию минуту сюда или скажите нам, где его искать.
Джорджиана, привычно повинуясь, с трудом поднялась на непослушные ноги и привалилась к стене. Стреймер спросил строгим тоном, слышала ли она, что он сказал.
– Бедняжка, она в таком горе… – пожалела служанку леди Джейн. – Скажи, Джорджиана, где мы сможем найти мистера Джоунза?
Служанка обернулась. Глаза ее были так же неподвижны, как глаза покойницы.
– Вы нигде его не найдете, – медленно проговорила она.
– Почему?
– Потому что он не здесь.
– Не здесь? А где же? – вмешался Стреймер.
Джорджиана, казалось, не слышала его. Она смотрела на леди Джейн все теми же жуткими, как у ее покойной тетки, глазами.
– Лежит в могиле на кладбище… много-много лет. Я родилась, а его давно уже не было… тетя и та его не видела с самого своего детства… В том-то и жуть… потому она и делала все, что он велел… а как ему откажешь? – Джорджиана перевела перепуганный взгляд с леди Джейн на каменное лицо и остекленевшие зрачки умершей. – Зря вы затеяли с этими бумагами, миледи… За это он с ней и расправился… Когда доходило дело до этих бумаг, он ничего не хотел слушать… ничего…
Вскинув руки, Джорджиана выпрямилась во весь рост и тут же рухнула без чувств к ногам Стреймера.
День всех душ
При всей загадочности и необъяснимости этой истории, на поверхностный взгляд она – во всяком случае, в то время – представлялась вполне несложной; однако годы шли, и, поскольку иных ее свидетелей, кроме самой Сары Клейберн, не было, рассказы о произошедшем тогда обросли дикими преувеличениями и ошибками, а потому возникла, наверное, необходимость, чтобы кто-то, связанный с этими событиями, но в них не участвовавший (повторяю, моя кузина была тогда в доме одна – либо ей так казалось), изложил на бумаге все те немногие факты, которые о них известны.
В те дни я часто бывала в Уайтгейтсе (так назывался дом с самого своего основания), была и незадолго до, и сразу после тех, отмеченных поразительными событиями полутора суток. А поскольку Джим Клейберн и его вдова приходились мне двоюродными братом и сестрой и я тесно с ними общалась, обе семьи решили, что я более всех прочих способна истолковать факты, насколько их можно признать таковыми и насколько они вообще поддаются истолкованию. И вот я постаралась в меру собственных сил как можно точнее воспроизвести на бумаге свои беседы с кузиной Сарой о том таинственном уик-энде – беседы немногочисленные, так как мне не часто удавалось ее разговорить.
На днях мне попалось на глаза высказывание одного модного эссеиста о том, что, когда в дома вошел электрический свет, привидения оттуда удалились[80]. Что за ерунда! Тема сверхъестественного привлекает его как писателя, но к владению ею он не приблизился ни на шаг. Если мне зададут вопрос, что для меня страшнее: замки с башнями, где бродят, звеня цепями, безголовые призраки жертв, или уютный загородный дом с холодильником и центральным отоплением, куда стоит войти и тебе
Детей у Клейбернов не было, и, когда Джим умер, все в семье ожидали, что его вдова откажется от Уайтгейтса и переедет в Нью-Йорк или Бостон: принадлежа к семейству с древними колониальными корнями, имея множество друзей и родственников, она нашла бы себе подходящую компанию в любом из этих городов. Но Сара Клейберн редко делала то, чего от нее ожидали, а в данном случае поступила ровно наоборот, то есть осталась в Уайтгейтсе.
«Как? Бросить мой старый дом, порвать семейные связи, забраться в какой-нибудь из этих новых небоскребов на Лексингтон-авеню[81], составленных из птичьих клеток, питаться канареечной травой и кальмарами вместо доброй коннектикутской баранины? Нет уж, спасибо. Мое место здесь, и здесь я останусь до того времени, когда мои душеприказчики вручат Уайтгейтс ближайшему родственнику Джима – этому пузатому дурню Пресли… Ладно, хватит о нем. Скажу только одно: пока это в моих силах, я его в Уайтгейтс не допущу». И Сара исполнила свое обещание, ведь овдовела она в возрасте чуть за пятьдесят, была женщиной крепкой и решительной, вполне способной тягаться с толстяком Пресли, и всего через несколько лет в безукоризненном трауре провожала его в последний путь, и под ее вуалью угадывалась легкая тень улыбки.
Выглядел Уайтгейтс очень приятно и располагающе и стоял на возвышенности, откуда открывался вид на живописные излучины реки Коннектикут[82], однако от ближайшего города, Норрингтона, его отделяло пять-шесть миль, и слугам (тем, кто помоложе) наверняка казалось, что место это – отдаленное и глухое. Но, к счастью, Сара Клейберн унаследовала от свекрови нескольких старых слуг, и эти двое-трое представлялись такой же частью семейных традиций, как и крыша, под которой они обитали. Ни разу я не слышала от нее ни единой жалобы по поводу домоустройства.