Генри Брукс Адамс – Мон-Сен-Мишель и Шартр (страница 14)

Трапезная, уже давшая нам понятие о том, с каким размахом аббат вел строительство, предельно не похожа на зал Рыцарей. По центру стоят шесть прелестных колонн, разделяя помещение на два сводчатых нефа, высотой в двадцать семь футов каждый. Зал массивен и серьезен, трапезная светла и изящна. В ней не осталось почти ничего от романского стиля; разве что тонкие круглые колонны лишены бороздок, а их круглые капители всё еще отличаются некоторой строгостью. Облегчено всё, до мельчайших деталей. Большие камины разнесены по противоположным концам комнаты. Но самая любопытная перемена произошла с окнами. Когда вы окажетесь в Шартре, знаменитое руководство по архитектуре откроется на слове fenestration, «расположение окон», происходящем от французского fenêtre – «окно». Термин уродлив настолько же, насколько прекрасно описываемое им явление; и тогда, превозмогая боль и печаль, вы осознаете, пусть и не сразу, что архитекторы XIII века подчиняли всё задаче освещения задуманных ими пространств. Не поняв их света, вы не проникнетесь их тенями. Эти два зала в Мон-Сен-Мишеле – прелюдия к нефам Шартрского собора; расположение окон внутри и снаружи определяет всю конструкцию. Освещение трапезной великолепно, но его значение для искусства становится понятно только при сопоставлении с обстановкой зала; то и другое – не более чем предисловие к поэме шартрских окон.

По трапезной видно, как поступил архитектор: чтобы получить световые эффекты, он хотел использовать каждый доступный ему квадратный сантиметр. Проделано девять окон: шесть – на северной стороне, два – на восточной, одно – на южной. Каждое имеет около пяти футов в ширину и приблизительно двадцать – в высоту. Льющийся из них свет затопляет комнату. Вероятно, в них намеревались вставить стекла, и в труде г-на Корруае содержатся гравюры с изображением осколков стекла XIII века, найденных им во время раскопок; но и так ясно, что при таких световых потоках цвет задумывался изначально. Полы были бы испещрены разноцветными пятнами; стены сверкали бы всевозможными цветами; даже своды, наверное, сделались бы цветными; это видно по множеству иллюстрированных манускриптов. XIII век отличался страстной любовью к цвету и создал особый цветной мир, который нам надлежит исследовать.

Два зала – чуть ли не единственные оставшиеся памятники того, что можно назвать светской архитектурой раннего, отмеченного совершенством периода развития готического искусства (1200–1210). Церквей сохранилось немало, и главная из них – Шартрский собор, но все крупнейшие аббатства, дворцы и замки того времени лежат в руинах. Арк, Гайяр, Монтаржи, Куси, старый Лувр, Шинон, Анже, а также Клюни, Клерво, Сито, Жюмьеж, Везле, Сен-Дени, Пуасси, Фонтевро и другие резиденции, королевские или сравнимые с королевскими, исчезли либо лишились помещений, где располагались жилые покои. Когда во времена Второй империи Виолле-ле-Дюку разрешили отреставрировать один замок, он выбрал позднейший – Пьерфон, возведенный Людовиком Орлеанским в 1390 году. Остатки дворца Людовика Святого еще видны в Консьержери, но первая крупная королевская резиденция, достойная сравнения с Чудом, – это Амбуазский замок, построенный на рубеже XV и XVI веков, тремя столетиями позже. Цивилизация почти совсем уничтожила искусство. Только здесь, в Мон-Сен-Мишеле, всё еще можно вольготно посидеть на каменных скамейках возле узких проемов окон трапезной, созерцая океан XIII века и наблюдая за тем, как архитектор прорабатывает детали, призванные создать или подчеркнуть контраст либо гармонию, усилить эффекты или скрыть следы затраченного труда, – и всё это настолько правдиво, просто и внешне легко, что мы ощущаем себя в шаге от того, чтобы уловить замысел зодчего. С течением времени у нас получается всё лучше. Мы начинаем сознавать, что всё это в какой-то мере обязано своим появлением чутью, которое сам архитектор, наверное, не облек бы в слова. Время проходит, чутье улетучивается. Залы в Руане или Блуа легче понять; еще проще с залом Кариатид, созданным Пьером Леско в Лувре, очаровательным самим по себе; и, наконец, мы чувствуем себя как дома в Зеркальной галерее Версаля, удовлетворившей честолюбие Людовика XIV.

Если остается хоть какое-то сомнение в проницательности архитектора и основательности его подготовки, лучше вернуться в большой зал, пройти через низенькую дверь в самом дальнем конце и подняться по ступенькам в комнатку площадью около тринадцати квадратных футов, с великолепными сводами, светлую, согреваемую большим камином из камня, в углу которой есть винтовая лестница: она ведет в другое квадратное помещение, над комнатой, выходящее прямо в клуатр. Это небольшая библиотека, или грамотохранилище. Расположение комнат, пожалуй, слишком замысловато, но в Чуде такое встречается неоднократно. Снаружи видно, что в этом углу архитектор должен был предусмотреть массивный контрфорс ввиду двойной нагрузки, и он возвел на стоящей внизу скале квадратную угловую башню, которая служит опорой; внутри нее он устроил винтовую лестницу, ведущую из подвала в клуатр. Эта комнатка, которую ему удалось соорудить на уровень выше большого зала, – истинная жемчужина. Место было и ближним, и дальним, и уединенным, и центральным; Гийом де Сен-Пер, будь он жив, мог бы написать здесь свой «Роман»; монахи могли бы работать здесь над миниатюрами для рукописей. Несколько шагов вверх по лестнице – и они попадают в клуатр, благоприятствующий размышлениям, еще несколько – и они оказываются в трапезной, где подан обед. Созерцать Господню благость – простое и доступное удовольствие, когда есть такая комната для работы, огромный зал, где можно прогуливаться во время шторма; клуатр, где можно предаваться раздумьям в солнечные часы; превосходная трапезная; вид из окон на бескрайний океан и коварные зыбучие пески, творение Сатаны. Гийом де Сен-Пер наверняка взирал на всё это с завистью, пребывая на стенах небесной крепости.

Вероятно, летом клуатр всегда был самой притягательной частью Чуда. Только Аббатство на Горе в достаточной мере обладало богатством и блеском, чтобы построить этот монастырский двор целиком из гранита, с такой тонкой резьбой, будто это дерево, с колоннами, расположенными в виде треугольников, что привело в восхищение Виолле-ле-Дюка: «Один из самых любопытных и совершенных клуатров, имеющихся у нас во Франции», – сказал он, хотя во Франции есть много прекрасных и любопытных клуатров. Он ценен не только этим. Зодчий вложил в него всё свое искусство, всё доступное ему изящество, чтобы утвердить торжество любви, мысли и поэзии – в религиозном понимании – над мужской, воинской энергией, воплощенной в нижнем зале. В XIII веке редко представлялся случай заявить, что любовь есть закон. Святой Франциск проповедовал в Ассизи птицам в 1215-м, архитектор Мон-Сен-Мишеля соорудил этот клуатр в 1226-м. Проповедь того и другого была проникнута настроением тех времен, и если мы хотим прочувствовать искусство, надо уделить внимание обоим.

Добросовестный ученик должен спуститься еще на много ступенек, уже снаружи, и взглянуть на Чудо снизу. Во Франции найдется мало построек, которые до такой степени стоили бы потраченных сил. Длина ее на уровне крыши – двести тридцать пять футов. Высота по контрфорсам – ровно сто футов. Возвести прочно стоящие стены такой высоты и длины было непросто, о чем свидетельствует история Робера де Ториньи, поэтому архитектор снабдил ее двенадцатью длинными контрфорсами во всю высоту здания, расположенными против тяг внутренних арок, и еще тремя, упирающимися во внутренние стены. Это дает пятнадцать мощных вертикалей на двухстах тридцати пяти футах северного фасада. Между ними – окна, которые ведут свое повествование: с одной стороны это семь длинных окон трапезной, с другой – семь круглых окон зала. Даже угловая башня с грамотохранилищем здесь становится простой, как всё остальное. Подытожим сказанное об этой невероятной стене и ее чрезмерно подчеркнутых вертикалях: мощь и интеллект в состоянии покоя.

Вся Гора до сих пор является воплощением большого стиля, символизируя единство Церкви и государства, Бога и человека, мира и войны, жизни и смерти, добра и зла; она решала проблему Вселенной. Священник и солдат чувствовали себя здесь как дома в 1215 году, то же было в 1115-м или в 1058-м; политики были здесь не чужими; грешников приветствовали; поэта осчастливливали так, как ему требовалось, одаривая своим расположением, почти привязанностью, что предполагает любовь к стихам, свойственную и аббату, и архитектору. Бог примиряет всех и вся. Мир есть очевидная, непреложная, священная гармония. Даже раздор, привнесенный войной, – это лишь мелкая подробность, на которой Аббатство не желает задерживаться. Только два столетия спустя Гора усвоила современное понятие о войне как раздоре, происходящем с Божьего попущения. Затем, в начале XV века, аббат Пьер Ле Руа оштукатурил шатле – таким вы видите его и сейчас, над залитым солнцем входным проемом XIII века под названием Бель-Шез; простое военное сооружение выполнено со спокойной сдержанностью. Вы узнаете, что такое шатле, когда увидите другие подобные постройки; оно выглядит мрачным, что совсем не свойственно XII веку; оно идет вразрез с верой этого места; оно предвещает религиозные войны, распад общества, утрату единства, конец света. Нет ничего печальнее гибели искусства, религии и надежд готической эпохи.