Геннадий Янчев – Отель 29,5 шаманов (Часть 2) (страница 3)
И ещё — что-то чужое. Запах, который не должен был быть здесь.
Резкий, едкий — будто смесь дешёвого одеколона и химического растворителя. Сладковатый в начале, но с металлической, тошнотворной нотой, от которой горло само сжимается.
Скиф остановился. Вдохнул коротко — и сразу узнал. Этот запах был на складе у реки, в подвале в той деревушке, в квартире с мелом. Всегда один и тот же. Всегда слишком поздно, я прихожу.
Он сделал шаг и остановился.
Посередине шатра — дыра в полу. Кто-то вырезал аккуратно, почти хирургически. Края ровные, будто работали не топором, а скальпелем. И чисто — ни щепок, ни пыли.
Он подошёл ближе, заглянул вниз.
Там лежала женщина.
Лицо бледное, губы розовые, будто… Он не успел додумать. Во рту — бумажка. «Ну вот, опять послание, — мелькнуло в голове. — Даже читать не буду. Опять загадки. Пусть полиция голову ломает».
Вокруг — травы, цветы, маленькие свечи. На голове — венок.
Он застыл.
Мир на секунду провалился. Рука сама потянулась к груди. Пальцы нащупали маленький крестик на цепочке — тот, который он носил под рубашкой. Сжал. Подержал. Будто обнял.
— Она спит, — прошептал он. — Просто спит.
Голос чуть дрогнул на втором «просто». Он сглотнул.
Потом шагнул. Прямо в дыру. К ней.
Опустился на корточки, достал стетоскоп, подкачал раствор. Потом вынул резиновые перчатки, надел их и тщательно протёр спиртом инструмент. И уже склоняясь над ней, тихо, почти извиняясь, произнёс:
— Мне вас нужно послушать. Простите, пожалуйста.
Он начал слушать. Продвигался по телу — от головы до ног. Где-то на середине вдруг запнулся, отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Ну где же ты? — бормотал он.
В ушах раздавалось только потрескивание. Потом оно стихло.
— Всё есть, — сказал он. — Вот он. Нашёл.
Он достал метроном и аккуратно ввёл иглу женщине в щиколотку. Второй конец закрепил у себя на запястье. Достал сигарету, поджёг её и только потом завёл механизм.
Маятник качнулся.
Он бросил взгляд на жидкость в трубках — всё шло ровно.
Поднял руку, включил таймер. Тот молчал. Скиф тихо постучал по корпусу пальцем. Через секунду прибор ожил.
Он знал: если метроном собьётся — всё кончено.
— Только не подведи… — едва слышно прошептал он.
— Должно хватить… на…все… — Он поморщился. — Должно хватить. И все.
И двинул метроном.
Началось: тик-так, тик-так.
Метроном ожил — будто в шатре забилось ещё одно сердце.
По прозрачным трубкам медленно поползла жидкость — от него, от неё — сходясь в стеклянном корпусе, где маятник отбивал такт.
И воздух будто перестал быть воздухом.
У машины
Эли услышала их ещё сквозь музыку.
Глухие, рвущие воздух сигналы полицейских машин пробились через наушники так резко, будто кто то ударил по стеклу рядом с ухом. Она дёрнулась, сняла наушники и обернулась в сторону стройки.
Шлагбаум дёрнулся вверх, не успев подняться до конца, и две машины влетели внутрь почти на полной скорости. Колёса подняли облако пыли — сухой, серой, липкой. Пыль накрыла всё вокруг, будто туман, и на секунду стройка исчезла.
Эли сжала кулаки.
Она стояла у машины, будто ждала удара. Затянула хвост потуже.
Пыль оседала долго. Минут десять — или ей так показалось. Время тянулось, как резина. Всё вокруг стояло в тишине, только редкие хлопки дверей и приглушённые голоса пробивались сквозь серую завесу.
И наконец, когда воздух стал чище, она увидела их.
Трое в форме вышли быстро, слаженно. И только тогда Эли поняла — они не просто идут. Они несут кого то.
Нет. Не несут. Тащат.
Скифа.
Он висел у них на руках, как тряпичная кукла. Голова опущена, ноги волочатся по земле.
Эли шагнула вперёд.
Когда она подошла ближе, они уже открывали заднюю дверь.
— Бил… — сказала она тихо. — Ему хуже, чем в прошлый раз?
Бил — тот, что держал Скифа под плечи, — поднял взгляд. На секунду. Этого хватило.
— Да, — сказал он коротко. — Хуже.
Он помедлил, потом спросил:
— Может, скорую вызвать?
— Нет, — сразу ответила Эли. — Он же в бешенство придёт, если узнает, что его в больницу увезли. Нам этого только не хватало.
Они закинули Скифа на заднее сиденье. Он упал лицом вниз, даже не пытаясь повернуться. Куртка в пятнах, руки дрожат, глаза закрыты.
Эли обошла машину, открыла другую дверь и аккуратно кинула его рюкзак рядом — туда, где он всегда лежал.
Потом села за руль.
Бил подошёл, постучал в стекло.
Эли провернула ручку, опуская окно.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — сказала она.
Она бросила короткий взгляд назад — на отца, на кровь, на его неподвижность — выдохнула и нажала на газ.
В машине.
Эли ехала молча, глядя на дорогу так, будто могла удержать её взглядом. Мысли сами лезли в голову — обрывки, куски фраз, что‑то из Толстушки, что‑то своё:
Она сжала руль сильнее.
«Только бы отошёл… только бы снова поднялся…» — уже не молитва, а привычная, упрямая мысль, которую она повторяла каждый раз, когда он уходил в свои нули.