Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 8)
Повисла пауза: я не мог произнести ни слова. Ведь сейчас я еще вполне лояльный гражданин, а через минуту, сам подвергнув себя остракизму, превращусь в антисоветчика и предателя.
– Мне нужна характеристика с места работы, Галина Михайловна, – наконец выдавил я из себя.
– Характеристика? Какие проблемы!
За пару лет до этого я оформлял характеристику для какой-то так и не состоявшейся зарубежной поездки, и той характеристике, сохранившейся у меня до сих пор, мог бы позавидовать каждый.
– Но это не совсем обычная характеристика, – бессознательно откладывал я аутодафе.
– Не понимаю, какая-такая необычная характеристика, куда? Ну что ты тянешь дыню за пупыню? Выкладывай! – настаивала Галина Михайловна. Она нахваталась на комсомольской работе разнообразных выражений и иногда употребляла их, показывая близость к простому народу.
Не знаю, как это было с другими, но я просто не мог переступить эту последнюю черту. Уже на Западе читал, что похожее чувство испытывали многие, даже годами обдумывавшие свое решение. Наконец я решился.
– Мне нужна характеристика в ОВИР для выезда в Израиль, – услышал я собственный голос.
Шок был, конечно, однако очень короткий. Хотя понятие «эмиграция в Израиль» в начале 1972 года было почти неизвестно, Галина Михайловна сразу нашла правильный тон. Тут же перейдя на «вы», она сказала, что от кого-кого, а от Сосонко такого поступка не ожидала. Впрочем, была коротка и сообщила, что в самое ближайшее время состоится общее собрание сотрудников Дворца пионеров, о чем меня оповестят.
Собрание, в повестке дня которого был только один вопрос, вела председательница профкома, тренер по художественной гимнастике. Она сразу объявила, что «собрались мы, товарищи, по очень необычному поводу», и предложила высказаться о бывшем коллеге каждому сотруднику. Не успела она закончить, как пожилая и незнакомая мне женщина запричитала:
– И каким только молоком его мать кормила?!
Хотя меня предупреждали, что остроумие нужно оставить дома и единственной моей целью является получение
– Ну что это вы так саркастично, товарищ Сосонко, – заметила ведущая и перешла к поименному опросу всех присутствующих.
Это была единственная вольность, которую я себе позволил. Ибо случалось, что такие собрания выносили резолюцию «в характеристике отказать», после чего человек оказывался в подвешенном состоянии: документы в ОВИРе у него не принимали, на работе травили…
Ни один из моих шахматных коллег-тренеров на это собрание не пришел. Кто-то уехал с детьми на соревнования, кто-то сказался больным. Знаю, что когда Александра Васильевича Черепкова стали спрашивать обо мне, он обронил только: «Геннадий Борисович был хорошим тренером, лично же мы не были близки, и ничего сказать о нем не могу». По тем временам это был в высшей степени достойный ответ.
Помню, кто-то спрашивал, к кому я еду, другие – знакомо ли мне положение дел на Ближнем Востоке. Я отвечал, не вдаваясь в подробности и не вступая ни в какие дискуссии. Все выступления той или иной степени ангажированности сводились к требуемому осуждению моего поступка, а я сидел, стараясь не глядеть на людей, многих из которых знал лично. Самым запоминающимся было выступление молодого тренера фехтовальщиков. Перед собранием он допытывался у меня, как можно пить водку в жару, царящую в Израиле, и имеются ли там публичные дома. Несмотря на предупреждения о серьезности предстоящего действа, он не внял моим словам и сидел пораженный тем, что говорили обо мне наши коллеги. И когда ведущая назвала его фамилию, выдавил только:
– А я думаю, что каждый решает сам…
Стало совсем тихо, но художественная гимнастка быстро нашлась:
– Но вы ведь осуждаете этот поступок?
– Я уже сказал, – повторил он.
Только человек, заставший то время, может оценить по достоинству ответ моего коллеги-фехтовальщика.
Итог подвела Галина Михайловна. «Пусть убирается, воздух чище будет!» – произнесла она шаблонную для таких собраний фразу. Все поднялись с мест и, стараясь обойти меня стороной, стали покидать зал. Я поинтересовался, когда мне можно зайти за характеристикой.
– Интересно, и сколько это стоит – родину продать? – спросила напоследок художественная гимнастка.
Подготовившись к различного рода вопросам, я знал, что и этот не является редкостью. Боязнь заграницы, привычка ругать и осуждать всё иностранное, всегда уживались на Руси со стойким интересом к заморским государствам.
– А на этот вопрос я буду отвечать не здесь и не вам, – жестко, но без вызова ответил я домашней заготовкой, и она несколько стушевалась.
Несколько дней спустя, подписывая характеристику, секретарь парткома, преподаватель игры на баяне, с которым мы не раз выпивали в летнем лагере Дворца пионеров, желал мне доброго пути и жал руку (мы были вдвоем).
Собрав все требуемые документы, я отправился в ОВИР и сдал их молодой сотруднице, сказавшей, что меня известят. Ленинградский ОВИР размещался на Большой Конюшенной (тогда – улице Желябова), совсем рядом с Чигоринским клубом. В организации, занимавшейся регистрацией и выдачей виз, израильским днем считался понедельник. На скамейках прямо напротив ОВИРа сидели судачившие податели заявлений, и я, подходя к ним, начинал по обыкновению: «Может, в понедельник вас мама родила?» Однако мой собственный случай был далек от шуток: мне позвонил Корчной.
Тон его резко изменился: со мной говорил другой человек. Разумеется, после собрания во Дворце пионеров он, как и весь шахматный Ленинград, уже знал всё. Не будучи готовым к столь быстрому ходу событий, он осознал, что моя эмиграция (пусть и легальная) рикошетом может задеть его самого. Корчной был краток: сказав, что мне следует основательно подумать о своем решении, он предложил побеседовать втроем – с ним и его другом, университетским профессором Сергеем Борисовичем Лавровым, мне тоже хорошо знакомым.
Фамилию Лавров я услышал впервые, когда учился еще в десятом классе. Тренер во Дворце пионеров Владимир Григорьевич Зак, узнав, что я еще не решил, куда буду поступать после школы, порекомендовал мне географический факультет университета.
– Во-первых, – сказал Зак, – учеба там совсем необременительная, во-вторых, и в главных, замдекана на геофаке – Сережа Лавров, мой хороший знакомый. Лавров сам шахматист, и отпускать на соревнования тебя будут без всяких проблем. Ну, а если совсем уж не понравится, переведешься на другой факультет.
Так всё и произошло. Я поступил на геофак, и Лавров стал руководителем всех моих курсовых работ и диплома. Не могу сказать, что экономическая география так уж интересовала меня, но пять лет пролетели незаметно, и весной 1965 года я получил диплом по специальности экономико-географа. «Специализируясь на экономической географии капиталистических стран, Сосонко уже тогда готовил себя к эмиграции на Запад», – прочел я милую шутку десятью годами позже в шахматной энциклопедии, изданной в Англии.
Когда я начал работать с Корчным, мы регулярно виделись с Лавровым в доме гроссмейстера. Это бывало на встрече Нового года, днях рождения или просто после возвращения Виктора с какого-нибудь зарубежного турнира. Соседи по дому, они дружили семьями. Минимум раз в неделю ходили друг к другу в гости, а когда Корчной уезжал на турнир, Лавров всегда провожал его, хотя бы до ближайшего автобуса: любивший ритуалы Виктор искренне верил, что и этот поможет ему хорошо выступить в соревновании.
Запомнился рассказ Корчного о том, что делал Лавров на московских съездах КПСС, куда, будучи секретарем парткома университета, избирался дважды. Как можно было выдержать длившуюся изо дня в день многочасовую жвачку бессмысленных речей? Профессор говорил, что время проходило незаметно: он садился рядом с другим делегатом из Питера, тоже любителем шахмат, и они, шепотом сообщая друг другу ходы, часами сражались вслепую.
– И когда я смеялся, – добавлял Корчной, – Лавров объяснял: «За каждое представительство на съезде полагается надбавка к пенсии, а у меня вот уже второй съезд, так что посмотрим, кто будет смеяться последним…»
Последней, как всегда, посмеялась жизнь, через два десятка лет положившая конец существованию не только КПСС, но и всей огромной империи, возведенной, казалось бы, на века.
Когда я пришел в квартиру Корчных, профессор уже был там. Я поздоровался с Беллой, но она, понимая важность момента, оставила нас втроем. Я знал, что друг Лаврова – замначальника городского КГБ, одно слово которого могло повернуть мою судьбу в ту или иную сторону. Или судьба моя уже решена, и меня ожидает отказ, со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями?
Лавров был сама любезность.
– Может быть, вы недовольны жилищными условиями?
– Я всем доволен и ни на что не жалуюсь, – упорно отвечал я на все предложения. – Мое единственное желание – побыстрее получить выездную визу.
Борис Гулько с Анной Ахшарумовой, решившиеся на эмиграцию в 1979-м, подав документы на выезд, переехали в новую квартиру. «Это же совершенно разные инстанции, – полагал Борис, – а так поживем хотя бы в нормальных условиях». Они провели в отказе долгие семь лет. Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что моя упертость и твердая позиция сыграли важную роль в скором получении мною выездной визы.