Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 10)

Письмо немного странное, но было ясно, что Корчной не прочь возобновить наше сотрудничество, прерванное моей эмиграцией. Прямой контакт после этого стал немыслим – как может ведущий советский гроссмейстер иметь что-то общее с отщепенцем, покинувшим родину и живущим на Западе? Именно поэтому я и должен был вложить свой ответ в письмо голландца Вальтера Моя, нашего общего приятеля и шахматиста.

Они с Моем познакомились на турнире в Вейк-ан-Зее (1968). Вальтер был шахматистом-любителем и о Викторе всегда говорил с придыханием: тот был для него богом. Через четыре месяца они встретились снова, уже в Амстердаме, где Корчной выиграл четвертьфинальный матч претендентов у Решевского (5,5:2,5). После этого они виделись еще раз, а затем стали периодически обмениваться открытками и письмами.

Корчному, конечно, надо было считаться с тем, что письма, посылаемые советскими гражданами за границу, особенно в капиталистические страны, подвергаются перлюстрации, поэтому он ограничивался шахматными темами. Вальтер Мой до сих пор хранит написанные характерным почерком послания гроссмейстера с разбором собственных партий, показавшихся автору особенно интересными.

Впервые вне России мы с Корчным увиделись в июне 1974 года на Олимпиаде в Ницце. Я играл за Голландию – он, естественно, за Советский Союз.

– Вы не видите никакой перемены во мне? – обиженно спросил Виктор в самый первый день.

Присмотревшись внимательнее, я заметил на нем короткий парик, действительно преобразивший его внешность и придавший ему несколько французский колорит. Но по какой-то причине парик не прижился, и после Ниццы я больше не видел его в таком кинематографическом облике.

Во время той Олимпиады мы встречались несколько раз, как можно дальше от гостиницы, чтобы нас не засекли ни его коллеги, ни «сопровождающие» советской команды. «Береженого бог бережет», – комментировал Виктор эту предосторожность.

Однажды мы забрели в какое-то кафе, и пожилой бармен, сразу увидев, что имеет дело с иностранцами, перешел на английский.

– Вы поняли, что он сказал? – спросил меня Виктор. И сам же, довольный, перевел:

– А сказал он – так вы с другой стороны «железного занавеса»! Так что, можно считать, вы никуда из Союза и не уезжали!

И прыснул со смеху с характерным призвуком: «Кхе-х…»

Говорили мы о самых разных вещах: об общих знакомых в Питере и в Амстердаме, о выступавших за команду Израиля Исааке Радашковиче и Владимире Либерзоне, единственных тогда (не считая автора этих строк) шахматистах-эмигрантах из Советского Союза, но главным образом – о его, пока еще расплывчатых, планах на будущее.

Вот как сохранились эти встречи в памяти самого Корчного:

«В Ницце я встретил старого знакомого, моего тренера в претендентских матчах 1971 года Г.Б. Сосонко, теперь гражданина Голландии. Мы разговорились, вспомнили уже покинувших Советский Союз по израильской визе гроссмейстеров.

– Рассматривая движение за выезд из СССР в диалектическом развитии, – говорил Сосонко, – мы приходим к выводу, что следующим, покинувшим СССР, будет…

– Ну что вы, – обрывал его я, – мы такие привилегированные, мы такие большие люди в СССР.

– Однако, – отвечал он, – принимая во внимание все шахматные и нешахматные обстоятельства, приходишь к мысли, что следующим уехавшим…

Я не давал, не дал ему возможности высказаться до конца, назвать имя. Ведь он, без сомнения, имел в виду меня! Я боролся с этим, я всё еще видел себя полезным членом общества. Как боролся потом в матче против Карпова и некоторое время после матча – против общества, которое больше не считало меня полезным… Что ж, у Сосонко есть дар предвидения».

Полгода спустя, проиграв в упорной борьбе финальный матч претендентов Карпову (Москва 1974), он дал интервью югославской газете «Политика», в котором не очень комплиментарно отозвался о победителе, а главное – дал понять, что его проигрыш был результатом давления «сверху».

В ответ «Советский спорт» опубликовал реплику Петросяна «По поводу одного интервью В. Корчного», резко осуждавшую Виктора. «Железный Тигран» обвинил его в неправде, сказанной о победителе матча, «нашем соотечественнике, надежде советских шахмат Анатолии Карпове». И далее: «Этот отзыв звучит резким диссонансом во всей мировой печати, где высоко оценивается шахматное дарование Карпова. В нем сквозит уязвленное самолюбие побежденного, нежелание признать свое поражение».

Затем последовало суровое заявление Шахматной федерации СССР, а еще через неделю пошли, как это было принято тогда, возмущенные письма трудящихся. Они публиковались в том же «Советском спорте» под шапкой «Неспортивно, гроссмейстер!», а их подборка предварялась редакционным вступлением: «В редакцию идет поток писем, и ни в одном из них нет ни слова в защиту В. Корчного».

Студенты и рабочие, доценты и врачи требовали призвать к ответу «зарвавшегося гроссмейстера». Редакция подводила итоги: «Чего же просят, вернее, чего же требуют читатели? Публичных извинений Корчного перед всеми любителями шахмат. Так считают несколько сот читателей, приславших письма в редакцию». Короткое, с выдавленными извинениями, ответное письмо Корчного было признано недостаточным, и за его публикацию редактор получил выговор.

Газетной проработкой дело не кончилось. «За неправильное поведение» Корчного на год вывели из состава сборной СССР, запретив ему выступать в зарубежных соревнованиях и срезав на треть гроссмейстерскую стипендию. При встрече с ним зампред Спорткомитета Виктор Ивонин добавил: «Если вы и дальше будете продолжать себя так вести, мы можем с вами вообще расстаться…»

В Ленинграде его стали вызывать на воспитательные беседы, на его лекциях и сеансах непременно присутствовали сотрудники горкома партии. Потом пошли слухи, что Корчной подал заявление на выезд в Израиль. На домашний адрес гроссмейстера приходили гневные послания, в том числе анонимки с очевидным антисемитским душком…

В конце декабря 1975 года мы встретились снова – на традиционном рождественском турнире в Гастингсе, куда Виктора выпустили впервые после «оглашения приговора». Конечно, я уже знал о кампании, развернувшейся против Корчного в СССР. И в первый же вечер мы сидели за бутылкой коньяка в моем номере холодной гостиницы и, перескакивая с темы на тему, говорили обо всем на свете: об общих знакомых, о питерских новостях, о Голландии, но главным образом – опять-таки о его планах.

Зная, что увижу Виктора в Англии, я захватил из Амстердама книги на русском, запрещенные в Советском Союзе. Он благодарил, все рассматривал с интересом, какие-то отобрал для чтения.

А уже на следующий день мы играли друг с другом в первом туре этого сильного тогда турнира. Партия получилась острой: его король уже в дебюте лишился рокировки, но и положение моего короля было не лучше. Упустив несколько выгодных возможностей, я отложил партию в эндшпиле, где мне предстояла борьба за ничью.

– Вчера вы забыли у меня книги, – сказал я, когда он, отойдя от цейтнотной пальбы, записал ход и мы встали из-за стола.

– Книги? При чем здесь книги, когда у меня отложенная! Я должен анализировать! – резко бросил он и быстрым шагом направился к выходу.

Наверное, и этот неожиданный переход, резко контрастирующий со вчерашней встречей, и памятные последние недели в Ленинграде, и конечно же проигрыш отложенной партии послужили причиной моего пылкого монолога вечером следующего дня. Когда Корчной как ни в чем не бывало постучался ко мне в номер, я предложил ему сесть и произнес тронную речь. Я был горяч, молод (моложе, чем думал сам), а тут появился шанс припомнить всё: и его, при всех анекдотах и смешках, неисправимый советизм, и приспособленчество, и его партийность, и наш разговор с Лавровым, и его рабскую зависимость от шахмат.

Он слушал меня, не прерывая, а когда возникла пауза, спокойно спросил:

– Вы всё сказали?

– Нет, не всё! – запальчиво выпалил я и повторил сказанное еще раз, разве только в еще более сильных выражениях. Было очевидно, что теперь отношения между нами будут разорваны и почти наверняка – навсегда.

– Теперь вы всё сказали? – бесстрастно повторил Виктор.

– Теперь всё! – выстрелил я, ожидая тоже какой-нибудь вспышки с его стороны, демонстративного ухода, хлопанья дверью.

– Знаете, Геннадий Борисович, – спокойно произнес Корчной, – может быть, всё сказанное вами – правда. Может быть. Но ведь вы тоже в шахматы играете для самовыражения, и у вас тоже в характере есть какие-то вещи, которые могут не нравиться. Вы ведь тоже не ангел. Поверьте – не ангел. Так примите же меня со всеми моими недостатками, как я принимаю вас с вашими…

Эти поразившие меня почти библейские слова помню, как слышанные вчера. Я совершенно опешил и несколько мгновений не мог произнести ничего. Можно было стоять на своем, повторить сказанное еще раз, пойти на окончательный разрыв, но я, ошеломленный столь неожиданной и, главное, неприсущей ему реакцией, промямлил в ответ что-то примирительное, улыбнулся, и мы… отправились вместе ужинать.

Вспоминаю еще, как однажды договорились встретиться в лобби гостиницы, и он, услышав, что девушка на ресепшен сказала мне: «Сегодня ужасно ветрено…», покачал головой:

– Вы просто обязаны были поддержать разговор. Надо было ответить ей – indeed. Так говорят англичане в подобных случаях – indeed!