Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 25)
В сборнике его избранных партий, изданном в Петербурге (1996), комментарии написаны им самим. Сделаны они были в разное время и пересмотрены специально для того издания. О дебюте партии с Филипом (Олимпиада, Зиген 1970) Корчной по горячим следам писал: «С некоторых пор я решил, что играть резко на выигрыш под угрозой проигрыша больше не буду: не хватает нервов». Характерно добавление, сделанное четверть века спустя: «Странное высказывание гроссмейстера 39 лет от роду. В 1986 году в Брюсселе я выиграл у Портиша староиндийскую защиту. Не надо лениться и трусить!» Это добавление, сделанное шестидесятипятилетним маэстро, во многом объясняет феномен Виктора Корчного. Не надо лениться и трусить!
В 1998 году на турнире в Тилбурге выговаривал молодому Звягинцеву: «Почему вы не продолжали борьбу в этой позиции? У вас же шансы были… Опасно? Тогда вам лучше вообще в шахматы не играть, если опасно!»
Там же после партии последнего тура досталось и Свидлеру: «А вам, вам не стыдно делать за полчаса белыми ничью с Анандом? Разве это неинтересно – играть с Анандом? Вы что, каждый день с Анандом играете? Я вот тоже мог вчера с Крамником в славянской на d5 взять и уж точно не проиграл бы, но я так не играю, и никогда не играл, и не буду, если считаю, что вариант к преимуществу ведет! Даже если позиция получается опасная и сложная. Она ведь для обоих сложная!»
Пожалуй, единственным, перед кем он испытывал пиетет, был Гарри Каспаров: даже играя с ним белыми, он пытался свернуть борьбу. Правда, они начали регулярно встречаться за доской, когда прославленный гроссмейстер уже разменял шестой десяток.
Я многому научился у Корчного, но мне хочется верить, что и я с сильной тогда памятью и незамутненным пониманием позиции тоже был полезен ему. Восхищаясь им, я понял, что не боги обжигают шахматную утварь, и наука эта очень пригодилась потом на Западе, когда пришлось начинать фактически с нуля собственную карьеру игрока и защищать свои идеи не в анализе где-нибудь на сборах, а непосредственно в турнирном зале.
Поклонник Фурье
Уже в XXI веке интервьюер однажды спросил у него:
– По словам руководителей клубов, участие Каспарова в командном чемпионате стоит 50 тысяч долларов, Карпова – на порядок меньше, но тоже немало. Вы же, как говорят, согласились играть при условии оплаты перелета, проживания и выплаты минимального гонорара, по существу – суточных. Это правда?
– Да, – просто ответил Корчной. – Вас удивляет моя позиция? Объяснюсь. Во-первых, в западных странах у меня есть возможность заработать в турнирах гораздо больше – там организаторы богаче российских шахматных клубов. А во-вторых, видимо, здесь сказывается мой менталитет. Всё же мне 76 лет, я – человек из прошлого века…
Вынесем за скобки его мнение о возможностях российских и западных клубов и ссылку на собственный, действительно преклонный, возраст.
Но что было тридцать лет назад, когда его звезда стояла как никогда высоко? Когда он, лучший шахматист года, получил шахматного Оскара? Когда его имя было у всех на устах?
Проиграв с минимальным счетом матч за мировое первенство, второй шахматист мира чуть ли не на следующий день улетел с Филиппин на Олимпиаду в Буэнос-Айрес (1978), где с блеском выиграл первую доску.
Герман ван Римсдейк, выступавший на той Олимпиаде за команду Бразилии, рассказывал: «Звонили из Сан-Паулу, просили поговорить с Корчным – у них в планах турнир с его участием. Упомянули о стартовых. “До пяти тысяч долларов, – сказали спонсоры, – соглашайся сразу, если больше – свяжись с нами, можно будет обсудить”. Встречаюсь с Виктором, говорю о турнире: “Ваши условия?” Он: “Тысячу могут дать?”»
Когда ван Римсдейк пересказывал этот разговор, я подумал, что фактически Корчной на практике осуществил лозунг Фурье —
И в прочих соревнованиях он соглашался на очень скромные стартовые, что давало организаторам право ставить на место других гроссмейстеров: «Да вы что? Даже сам Корчной получает только…» Когда же коллеги его укоряли, объяснял:
– Друзья упрекают, что я не прошу гонорары, которые мне приличествуют. А я отвечаю: «Ведь я жил под бойкотом и благодарен за каждое приглашение на турнир. Вот и воспитался таким образом, что можно много и не зарабатывать».
Ян Тимман рассказывал, как однажды вел переговоры о сеансе одновременной игры с Академией полиции в Амстердаме. Зная, что у них не так давно выступал Корчной, голландец попросил тот же самый гонорар. В итоге Тимман получил даже меньшую сумму, чем его обычная ставка.
Получив за сеанс в Париже в 1980 году 1000 долларов, Корчной возмущался, узнав, что Спасский тем же устроителям обошелся в 1500: «Он что, лучше меня, что ли? И вообще, почему он должен получать такие суммы!» Когда ему объясняли, что он сам должен был просить больший гонорар, не соглашался, уверяя, что 1000 долларов – вполне пристойная сумма, а аргумент, что таким образом он занижает ставку коллег, на него не действовал.
Объяснял: «Я не заинтересован в деньгах. Те, у кого было тяжелое детство, гонятся за деньгами, я – нет. Я не из богатой семьи, но и не из бедной, поэтому деньги не играют для меня такой роли».
Не из бедной? На самом деле, говоря о его детстве и юности, можно вспомнить чевенгурских пролетариев Платонова – «им хватало жизни только на текущий момент».
Несмотря на утверждение о «семье среднего достатка», сам он так вспоминал те годы: «В кармане – деньги на трамвай, иногда еще на пачку самых дешевых папирос. Совсем редко – на студенческий нищенский обед». Рассказывал о путешествиях на юг, о ночах, проведенных в поезде на полу плацкартного вагона под нижней полкой.
Но и став вполне зажиточным, а по советским понятиям и богатым, не мог забыть прошлого. Однажды, в начале 1965 года, накатал «наверх» жалобу на журналиста, сохранившего ее в своем архиве:
Гонорар за интервью! Семь с полтиной! Даже для среднего советского человека это были не бог весть какие деньги, но для гроссмейстера, получающего стипендию по высшему разряду, тем более – регулярно выезжающего за границу?!
Его первая жена Белла жаловалась порой: «Виктор – странный человек. Иногда может поднять шум из-за гривенника, но при этом равнодушно смотрит, как мимо проплывают тысячи…»
И впрямь, пока дело касалось мелких сумм, он умел быть расчетливым и даже скаредным. Расплачиваясь с Муреем, помогавшим ему на матче в Багио, заплатил тому едва ли не вдвое меньше, чем другим помощникам – Кину и Стину, а на вопрос Яши «почему?» ответил без обиняков: «Ну, у вас в Израиле ведь цены много ниже, чем в Англии…» Но если, упаси бог, в его вычисления и прикидки вкрадывались четырех- или пятизначные суммы, нередко становился беспомощным.
Переселение в Швейцарию, эту копилку Европы, мало изменило его менталитет: известно ведь, что трудно не разбогатеть, а понять, когда ты разбогател, и тем, кто не родился богатым, как правило, это так и не удается.
Зашел как-то разговор о его отношении к деньгам с Игорем:
– Добрый ли Папик?
Когда Корчного спросили о самых больших призах, завоеванных за его шахматную карьеру, он назвал два матча на первенство мира. Как проигравший, за каждый он получил около 200 тысяч долларов. Конечно, деньги неплохие, хотя даже с учетом сорокалетней давности, по сравнению с призами в сегодняшних матчах, – не бог весть какие. Но даже став вполне зажиточным человеком, он не изменил привычек ни на йоту и жил в пастеризованной стране – известной своим прагматизмом «копилке» мира – жизнью обыкновенного швейцарского буржуа. У него был развит стойкий иммунитет от материальной зависимости, тем более что он мог позволить себе практически всё, что могла подсказать его довольно ограниченная фантазия. Денег у него стало достаточно, а больше чем достаточно ему никогда и не было нужно.
Конечно, он понимал (и это роднило его с Фишером), что деньги – хорошо, и чем больше – тем лучше, но это проходило у обоих где-то на втором, если не на третьем плане, после их амбиций, их карьеры, их шахмат. Да он и сам признавал это, заметив как-то: «Денежное обеспечение необходимо, чтобы иметь возможность заниматься шахматами профессионально – ежедневно и круглосуточно».
Однажды молодой гроссмейстер спросил у него: какой гонорар, по мнению маэстро, явился бы пристойным в турнире, куда тот получил приглашение. Услышав ответ Корчного, гроссмейстер был разочарован: «Столько можно просить и без советов…»
Не припомню наших разговоров о призах, гонорарах за сеансы, стартовых, а если таковые и случались, они являлись только декорациями, за которыми у него можно было легко обнаружить другие, настоящие причины.