Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 24)

Когда я беседовал по этому поводу с Карповым, он сказал, что не имеет к бойкоту никакого отношения и не хочет играть исключительно по личным мотивам. Карпов чувствует себя настолько оскорбленным, что лишь принесенные извинения могут заставить его сесть за доску с Корчным.

Разумная точка зрения: подобные личные отношения не являются чем-то новым в шахматном мире. Алехин и Капабланка, например, годами избегали друг друга. Но ситуация вокруг Корчного несколько иная: если твердо придерживаться принципа “или он, или я”, можно легко оказаться в роли проигравшей стороны. Но Карпову это не очень-то грозит, и когда я спросил его – не чувствует ли он себя не в своей тарелке, когда его личная неприязнь фактически приобрела характер заговора многих против одного, он лишь с сожалением посмотрел на меня как на полного идиота.

Очень благородным поведение Карпова не назовешь, но, к счастью, он достаточно умен, чтобы не отождествлять себя с бойкотом, исходящим от целого государства. Он знает, конечно, что только официальные инстанции имеют право исключать игроков из турниров, а для этого надо сделать нечто иное, чем то, в чем советские обвиняют Корчного. Но если голландские шахматные организаторы и спонсоры, от которых организаторы находятся в полной зависимости, не чувствуют никаких моральных обязательств по отношению к Корчному, необходимо сказать следующее. Участие чемпиона мира, без сомнения, всегда крайне заманчиво для любого турнира, но история – не застывшая лава, и именно из-за обструкции фигура Корчного сегодня может оказаться очень привлекательной».

Несмотря на призывы Доннера, всё оставалось по-прежнему: бойкот продолжался, и обойти его удалось только однажды. Когда весной 1981 года Корчной решил сыграть в сильном опен-турнире в Лон-Пайне, по договоренности с организаторами его имя не фигурировало в посланном в Москву списке участников. Сделали это преднамеренно: таким образом было решено усыпить бдительность функционеров Спорткомитета СССР.

Но едва Олег Романишин и Артур Юсупов добрались до места назначения, первым, кого они увидели, оказался Виктор Львович Корчной собственной персоной, прогуливающийся по улочке маленького калифорнийского городка. Через несколько месяцев ему снова предстоял матч на первенство мира, и претендент решил потренироваться в сильном опене. Поставленное в известность советское посольство связалось с Москвой, и после переговоров, которые велись на самом высоком уровне, Романишин и Юсупов получили-таки добро на игру в турнире. Такое случилось впервые за пять лет пребывания Корчного на Западе.

Но хотя Злодей и выиграл тот турнир, осенний матч за корону в Мерано (1981) он проиграл вчистую. Стало ясно, что Корчной больше не претендент на мировое первенство, тем более что он уже перевалил за полувековой рубеж. Лишь после этого матча, выигранного Карповым со счетом +6–2=10, семья Корчного получила возможность покинуть СССР и летом 1982 года прибыла в Цюрих.

Хотя Виктор честно признавался, что его первый брак закончен, он делал очень многое, чтобы его семья вырвалась из Советского Союза. Он писал Брежневу, Картеру – тогдашнему президенту Соединенных Штатов, Тито и Маркосу, папе Римскому, влиятельным американским сенаторам, в том числе Эдварду Кеннеди. Писал в ФИДЕ и в национальные федерации, устраивал пресс-конференции и одиночные пикеты. Но, несмотря на все эти усилия, советские функционеры не сдавались, и семья гроссмейстера получила разрешение на выезд только после того, как Игорь Корчной, отбыв срок, был освобожден из лагеря.

Решение выпустить семью Корчного было не в последнюю очередь результатом тихой дипломатии тогдашнего президента ФИДЕ исландца Фридрика Олафссона. Он вспоминает: «В 1981 году, в соответствии с данными мне президентскими полномочиями, я перенес сроки матча на первенство мира. Я объяснил это тем, что спортивное течение борьбы не может зависеть от того факта, что семья одного из участников матча удерживается в стране, которую представляет другой участник».

Бойкот Корчного прекратился осенью 1983-го в обмен на его согласие переиграть полуфинальный матч претендентов с молодым Каспаровым (которому первоначально, в результате интриг, засчитали поражение за неявку в Пасадену).

Первым советским гроссмейстером, сыгравшим с Корчным после отмены бойкота, стал Владимир Тукмаков. Это случилось в 7-м туре традиционного январского турнира в Вейк-ан-Зее (1984). А в 11-м туре с «изменником» встретился и Александр Белявский. Я тоже играл там и помню, что утром того дня Виктор был вынужден отправиться к врачу в близлежащий Бевервейк и опоздал на тур на двадцать минут. Белявский счел неспортивным использовать это обстоятельство и предложил, чтобы время отняли поровну у обоих. Когда судьи объяснили ему, что так поступать нельзя, Александр тут же вернул партнеру временну́ю «фору», демонстративно не делая первого хода. Партия завершилась вничью, а в итоге соперники разделили победу в турнире. И этот поступок Белявского, и факт, что в разгар гонений на Корчного в Советском Союзе тот пригласил ленинградца провести мастер-класс во Львове, маэстро не забыл и всю жизнь сохранял с украинским гроссмейстером теплые отношения.

Той же весной Корчной сыграл в Сараеве с Романишиным и Юсуповым, в Лондоне – с Ваганяном, Полугаевским и… Карповым. И пошло-поехало… А еще через несколько лет подоспела перестройка.

Подпитка аккумулятора

Как-то Корчной признался: «Я всегда стремился обзавестись помощниками помоложе, в надежде обогатиться в первую очередь их энергией, а может быть, и свежими идеями».

Это абсолютная правда. За исключением первого тренера во Дворце пионеров Владимира Григорьевича Зака, потом Семена Абрамовича Фурмана и Давида Ионовича Бронштейна, с которым он коротко встречался несколько раз, все его секунданты, помощники и консультанты были моложе или много моложе его.

Вячеслав Оснос, Роман Джинджихашвили, Марк Цейтлин, Ханс Рее, Лев Альбурт, Ясер Сейраван, Яков Мурей, Реймонд Кин, Майкл Стин, Лев Гутман, Дмитрий Гуревич, Владимир Тукмаков, Виктор Купрейчик, Джон ван дер Виль, Игорь Иванов, автор этих строк помогали Корчному на различных этапах его долгой карьеры. Наверняка и забыл кого-нибудь.

Не менее внушителен список имен молодых шахматистов, приезжавших к нему в Швейцарию. Несколько раз он работал с Василием Иванчуком и Борисом Гельфандом, до сих пор с восхищением отзывающимися о тех встречах с Корчным. К нему в Волен приезжали израильтяне Борис Альтерман и Ронен Хар-Цви, американцы Джошуа Вайцкин и Джоэль Бенджамин, чилиец Иван Морович, французы Жан-Рене Кох, Оливье Рене и Жоэль Лотье, китаянка Се Цзюнь. Бывали и швейцарцы – Янник Пеллетье и Флориан Йенни, а с голландцем Йеруном Пикетом он не только регулярно занимался, но даже сыграл тренировочный матч.

Корчной создавал вокруг себя некое силовое поле, попав в которое, шахматист, особенно молодой, уступавший ему в силе (а кто не уступал!), поначалу не мог не смущаться, но потом старался мобилизовать всё свое понимание и мастерство.

Молодой задор и желание доказать неутомимому маэстро, что ты тоже чего-то стоишь, с лихвой компенсировали академизм более именитых и заслуженных, к тому же во время длительных бдений украдкой поглядывавших на часы. Свежие идеи и энтузиазм были для Корчного важнее пунктов рейтинга и устоявшихся репутаций, и он подпитывался от молодых энергией. К тому же он самоутверждался во время совместного анализа, особенно когда ему удавалось одержать верх в переборе вариантов. Самоутверждение – я бы даже сказал, яростное самоутверждение – было для него крайне важно.

Даже поездку в Баку, где Корчной занимался с двенадцатилетним Тимой Раджабовым, он использовал как еще одну возможность для подзарядки собственного аккумулятора. Разбирая партию с мальчиком, говорил с ним как со взрослым: «Вы считаетесь с тем, что в конце предложенного вами варианта король черных остается без защиты? А что если я коня пожертвую?» – не обращая внимания на блестящие глаза и дрожащий подбородок своего юного визави, строго спрашивал маэстро.

Но надо признать, что все, работавшие с шахматистом такого класса, очевидно, сами получали огромную пользу, и маэстро не мог этого не понимать. И если с молодыми Корчной позволял себе много больше, чем, к примеру, с Фурманом или Бронштейном, он всегда и с каждым искал шахматную правду.

Здесь следует оговориться: хотя в анализе он искал абсолютную истину, во время партии стремился к тому, чтобы, обнаружив эту истину, употребить ее себе на пользу. Превосходно зная точную оценку позиции, за доской Корчной отодвигал эту оценку куда-нибудь на задворки сознания. Будучи в первую очередь игроком, он стремился сделать самый неприятный для соперника ход, поставить его перед проблемами, которые тот должен был решать здесь и сейчас.

Когда однажды я на его глазах, играя академически, сделал ничью с рядовым швейцарским мастером, он качал головой и спрашивал, почему не был сделан какой-то довольно рискованный ход. А когда я в ответ вякал что-то о контратаке, казавшейся мне опасной, воскликнул: «Да я лучше проиграл бы!»

Это были не пустые слова: с соперниками, уступавшими ему в классе, он легко шел на большой, зачастую очень большой риск, и почти всегда Каисса была к нему благосклонна. Но так поступал он не только с более слабыми: Корчной смело шел вперед, независимо от того, кто сидел перед ним – рядовой мастер или сильный гроссмейстер.