Геннадий Сосонко – Злодей. Полвека с Виктором Корчным (страница 22)
Даже если участие в матчах на первенство мира зависело не только от него, после Мерано у Корчного пропали жизненные ориентиры, да и возраст давал о себе знать. Он понял это сам: «Я потерял перспективу, и, может быть, в связи с этим произошел спад жизненной энергии, необходимой для успешных шахматных выступлений».
Подобное произошло с Бобби Фишером после победы над Спасским. Когда у него спросили, что он чувствует, американец сказал: «Появилось ощущение, что у меня отняли мое самое заветное желание». Только у Фишера это ощущение появилось после завоевания чемпионского титула, а у Корчного – после тяжелого поражения в третьем матче с Карповым.
И действительно, хотя впоследствии Корчной еще играл в претендентских матчах и побеждал во многих турнирах (включая межзональный-1987), кривая его успехов медленно поползла вниз. Да и на шахматном небосклоне зажглась новая звезда, да еще какая – Гарри Каспаров!
Карпов утверждал, что их отношения с Корчным нормализовались, как только ушла острота соперничества, что время всё сгладило. Внешне всё так и выглядело: после перестройки Корчной не раз приезжал в Россию, они с Карповым раскланивались, обменивались парой-тройкой фраз, играли в одних турнирах и даже за одну клубную команду.
Когда спрашивали Корчного о восстановлении мира с бывшим неприятелем, он прибегал к библейским параллелям: «Ведь христианство учит, что нехорошо сохранять ненависть в своих душах навечно. Надо научиться прощать своих врагов». И добавлял, что отношения у них вполне цивилизованные, поясняя, впрочем: ведь даже с врагами имеешь дипломатические отношения.
Но всё равно что-то свербило в душе: проходил турнир, и он давал очередное интервью, в котором снова обрушивался на своего недруга.
Позвонил 1 мая 2003 года:
– Скажите, правда ведь, хорошо я того по носу щелкнул?..
– ?!?!
– Играю сейчас в командном первенстве России в Тольятти. Нормально должен играть на второй или третьей доске, но
В начале 2004 года опять говорили по телефону.
– Предложили давеча сыграть матч с Карповым – двадцать пять лет спустя, как бы. Отказался. Сказал – и Карпов мне не симпатичен, да и сама идея так себе…
Решил воспользоваться тем, что он сам завел разговор на эту тему. Спросил:
– Как думаете, Виктор, если бы не на Филиппинах играли, а в другом месте, изменилось ли бы что-то? В Голландии или Австрии, у вас ведь Грац стоял тогда на первом месте…
Ушел от ответа:
– Что я должен был сделать точно, так это назначить другого руководителя делегации. Это точно. Не вздорную бабу, которая только и умеет, что на базаре ругаться, а солидного человека.
– Вы это о Петре?
– О ком же еще… Если бы у меня был такой руководитель делегации, как Батуринский, посмотрел бы я на советских в Багио!
Летом 1999 года сказал ему, что собираюсь в Москву, говорить с Батуринским, а потом и написать о нем. Виктор опешил:
– Да вы понимаете, что это совсем другое, чем о Фурмане или о Кобленце писать, это совсем другое… Трудное, трудное…
И добавил с явным раздражением:
– Да и вообще, кто вас уполномочил это делать? Ведь это разбор исторического прошлого, а кто нам дал право его судить?..
Называвший Батуринского «заплечных дел мастером» и «по общепринятой морали – преступником, не имеющим права представлять делегацию, прибывшую играть в шахматы», два десятилетия спустя Корчной защищал бывшего военного прокурора.
Забылись матчи на первенство мира, забылся и Линарес 1989 года. Тогда, приехав на турнир в Испанию, Корчной обнаружил, что главным судьей будет Батуринский, и поставил вопрос ребром: «Или черный полковник, или я». И даже когда предложили компромисс – Батуринский будет судить все партии, кроме ваших, всё равно стоял на своем: «Не хочу видеть эту фигуру даже в поле моего зрения». Петицию в поддержку Корчного подписали многие участники, но большинство решило устраниться от вопроса, и в знак протеста Виктор уехал из Линареса, так и не приступив к игре.
А когда Батуринский умер, Корчной снова говорил о нем с уважением, едва ли не с пиететом. С уходом бывшего главы советских шахмат какой-то кусок оторвался от него самого, и уже не важно было, сколько крови попортил ему Батуринский в Багио, в Мерано, да и раньше, в Москве, уже забылось, как он сам называл того когда-то.
Не могу найти другого объяснения, кроме того, что в прошлом обоих связали, быть может, самые эмоциональные, самые яркие страницы их жизней. А с каким знаком они были – плюсом или минусом, отошло для Корчного на второй план. Так немецкий и британский солдаты, встретившись году в 1995-м, радостно вспоминали подробности боев полувековой давности, забывая, что тогда в любой момент могли получить пулю один от другого.
Но, может быть, объяснение не только в общности времени, пережитого вместе?
Борец немецкого Сопротивления времен Второй мировой войны сказал как-то, что человек всегда заражается тем, против чего борется, и что в фашистском режиме он видел то, чего не мог уничтожить в себе самом. Вспомнил отношения Корчного с Батуринским и подумал – в этой мысли что-то есть. Тем более что и заражаться Корчному особенно не надо было: после сорока пяти лет пребывания в Советском Союзе, в той же самой системе понятий и представлений микробы эти никуда не исчезли, никакие западные антибиотики их не взяли.
Позвонив 19 мая 2013 года, он начал с места в карьер:
– Вы знаете, конечно, что Лотар Шмид умер, он ведь не только мой сверстник, он ведь арбитром на нашем филиппинском матче с Карповым был. Там, перед началом 8-й партии…
А незадолго до смерти снова вспоминал о том матче:
– Говорят, время лечит раны, время всё приводит в порядок. Но не объясняют – сколько времени нужно…
Чтобы смягчить боль от матча в Багио, протяженности человеческой жизни оказалось для Корчного недостаточно, и события тех дней не уходили из его памяти до самого конца.
Бойкот злодея
Когда Корчной остался на Западе, советская федерация резко возражала против его участия в очередном цикле розыгрыша первенства мира, утверждая, что невозвращенец теперь никого не представляет. Тем не менее ФИДЕ сохранила за ним право играть в матчах претендентов, и Корчной не преминул этим правом воспользоваться.
Отказываться от борьбы за высший титул для советских функционеров не было резона: в этом случае они наказывали бы самих себя. Победив последовательно Петросяна, Полугаевского и Спасского, Корчной вышел в начале 1978 года на Карпова.
Но после сражения в Багио время официальных матчей закончилось и начался настоящий бойкот «предателя». Этот бойкот осуществлялся не кем-нибудь, а государством, причем не просто рядовым членом ФИДЕ, а самым влиятельным и могущественным.
К тому же на руках у советских функционеров оставался сильный козырь: семья невозвращенца. Члены семьи человека, без разрешения властей покинувшего пределы СССР, всегда становились изгоями, если не подвергались прямой опасности. Институт заложничества был известен с древних времен, но нигде не применялся с таким изощренным цинизмом, как в Советском Союзе.
Москва всегда отрицала официальный бойкот Корчного, и Виктор Батуринский в апреле 1979 года специально приехал в Амстердам с непростой миссией доказать, что никакого бойкота нет и в помине. Тема его пресс-конференции была по существу много шире, чем шахматы, и во многом являлась отражением отношений Восток – Запад: время было – разгар холодной войны, и в зале офиса ФИДЕ находилось немало журналистов-международников. Всё, что было связано с именем Корчного, появлялось тогда не только в репортажах с турниров и матчей, но порой и в политических колонках, выходя иногда даже на первые полосы газет.
– Господа, – сказал Батуринский, – читали ли вы, что Корчной пишет о Геллере, Тале, Петросяне, Полугаевском и о других советских гроссмейстерах? Немудрено, что они сами отказываются играть в одних турнирах с Корчным. Они не хотят иметь ничего общего с человеком, обливающим их грязью. Никакого организованного бойкота нет, и федерация не имеет к этому абсолютно никакого отношения. Это частная инициатива гроссмейстеров, добровольно решающих, принимать или не принимать приглашение на турнир.
Батуринский знал, что говорил неправду, но не придавал этому никакого значения. Ведь то же самое делали его хозяева: они говорили хорошо аргументированную неправду, в которой были крупицы, внешне напоминавшие правду, но таковой не являвшиеся. Запад сталкивался с этим на протяжении десятилетий, здесь у Батуринского были примеры выдающихся мастеров; он обладал способностью смотреть в глаза и скрывать истину, однако очень удивился бы, если бы ему сказали, что он осознанно лжет. Его освободило от чувства ответственности за свои слова государство; оно развязало ему руки, и он даже не задумывался над тем, лжет он или говорит правду, потому что мнение, пришедшее свыше, автоматически являлось и приказом, и правдой.
– Ну, хорошо, – притворно согласился Доннер, – вот вы говорите о Геллере, Петросяне, но это всё представители его, корчновского поколения, а в этом году в Лон-Пайн, когда выяснилось что там играет Корчной, не приехали Цешковский и Романишин. Но это ведь молодые шахматисты, они с Корчным почти и не сталкивались. Как вы это объясните?