Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 40)
Стыдясь ранней лысины, носил шапочку, потом бейсбольную кепку или берет. Но на добродушные шутки не обижался и сам смеялся, когда коллеги подарили ему в Цюрихе в 1953 году новинку – «гарантированное патентованное средство для ращения волос».
В 1975 году на зональный турнир в Вильнюс Бронштейн приехал с молодым мастером Анатолием Королевым, только что назначенным старшим тренером «Динамо». Понятно, что Бронштейну нужен был не секундант, а свежий человек, которому он мог бы отвести душу.
Королев вспоминал, что они действительно почти не проводили время за шахматами, зато много гуляли и разговаривали. Литва была тогда для столичных жителей «малой заграницей», и даже вильнюсские бары были для них в диковинку. Однажды Бронштейн во время прогулки предложил Королеву зайти в один из них. Заказ Дэвика был оригинален: тридцать граммов коньяка молодому человеку и двадцать себе. «Для начала», – подумал еще было Королев и поднял рюмку ожидая тоста. Давид Ионович аккуратно перелил коньяк в сложенную лодочкой ладонь и энергично растер им не обремененную шевелюрой макушкой. «Пейте, Толя, и пойдем», – сказал мэтр озадаченному секунданту, и под недоуменные взгляды посетителей бара странная парочка удалилась…
Вспомнилось: Тилбург. Турнир Интерполис. 1993 год. Через несколько минут начало тура, и фотографы в игровой зоне уже наводят на гроссмейстеров свои камеры. Бронштейн занимает место за столиком, проводит расческой по голове, снимает очки. Вспышки магния, толкотня у столиков.
Но что это? Весь ажиотаж – за его спиной, где играют Смыслов и Геллер. И вот он сидит в одиночестве, совсем поникший, и голова ушла в плечи, и никто не подходит к нему.
Звучит гонг, фотографы делают последние снимки, судья Гийсен уже машет на них руками, и он всё понимает. Он надевает очки и медленно передвигает королевскую пешку на два поля…
Вошли в Клуб. Зал, на стене которого висят фотографии чемпионов мира. Остановились. Стал молча смотреть на них. Молчал и я. Однажды в Бельгии, где Бронштейн играл за какой-то клуб, остановившись перед стендом с фотографиями чемпионов, долго вглядывался в них, переводя взор с одного на другого. Потом, вздохнув, сказал Фюрстенбергу: «Я тоже мог бы висеть в этом ряду…»
Музей Клуба. Картины, литографии. Вымпелы, кубки, афиши. Шахматы разных времен, сделанные из дерева, фарфора, слоновой кости, металла, барельефы. Шахматный стол, за которым игрались матчи Карпова и Каспарова, с двумя красными флажками с серпом и молотом.
Бронштейн останавливается у кубка, полученного за победу в радио-матче СССР – США, состоявшемся в сентябре 1945 года. Наши шахматисты разгромили тогда американцев 15,5:4,5 и удостоились похвалы самого Сталина. Молодой Дэвик Бронштейн принимал участие в том матче и дважды легко выиграл у Сантазьера. Партии начинались тогда в пять вечера по московскому времени и заканчивались глубокой ночью.
Снова делаю его снимки. Говорит, что не нравится самому себе на фотографиях. Снова причесывается. «Так лучше? Или так…? Подождите секундочку, я очки сниму».
В киоске вестибюля рассматривает только что вышедшую книгу «Матч Ботвинник – Бронштейн 1951 года», комментарии Ботвинника. «Вы посмотрите, что он пишет! ЧТО он пишет об этой позиции!..»
4.2.2002
Позвонил мне в гостиницу «Россия»: «Вот видите, я вам в гостиницу позвонил, а ведь нас сейчас прослушивают почти наверняка, вы ведь иностранец, а я, видите, не побоялся позвонить, да и говорю с вами совершенно откровенно. Не боюсь. Ну как здоровье, давление у меня очень высокое, мне жена по три раза в день меряет. Вот в честь 75-летия моего организовали турнир на Гавайских островах, но я не поехал, шумихи этой не люблю, вы понимаете, я ведь известный человек, меня здесь все знают, они там просто не понимают моей популярности здесь.
…Авербах подошел ко мне как-то и спросил, правда ли, что я в Израиль уезжаю. А кто тебе сказал, спрашиваю. Тихомирова, Суэтин сказали. А у меня и в мыслях такого не было.
Это всё Батуринский провоцировал меня на отъезд. Скотина такая. “При ваших нынешних успехах, – говорил Батуринский, – вам полагается только один зарубежный турнир в год”. А я каждый год, знаю точно, получал несколько личных приглашений на турниры, но меня никто не посылал и не говорил даже об этом. Он же тогда сам распускал слухи обо всех уезжающих или о тех, кто может решиться на этот шаг, чтобы потом сказать – а я что говорил. Было это в феврале 78-го года.
Кстати, о феврале. Знаете, у меня есть идея проводить турнир всех февральских, в феврале родившихся, потом мартовских, потом апрельских, ну а потом – общий – всех победителей. Как вам идея? Будь у вас больше времени, я бы вам еще не то рассказал. А как вам это нравится: проводить чемпионаты в разных возрастных категориях – не только как сейчас до 20 лет, но и от 20 до 30, потом от 30 до 40 и так далее. Или играть в шахматы без слонов. Или без коней. У меня масса идей, я ведь весь набит информацией, об идеях я уже не говорю…
А какие идеи были у Ботвинника? Вы что думаете, что я не видел, что нельзя пешку выигрывать и давать белым двух слонов в 23-й партии, вы думаете я не видел? А анализ? Это они мне задурили голову, секунданты мои. Голову задурили… Я от них никакой поддержки не имел, они мне просто завидовали. Фурман за анализом просто говорил: – ходи! А когда мы обсуждали, какой вариант избрать, так всегда на своем настаивал. Ему играть хотелось, вот он и говорил: ходи!
А Константинопольский требовал, чтобы я на преимущество в дебюте играл. А мне не преимущество нужно было, мне свои позиции получать надо было. А Болеславский, тот вообще норовил при первой возможности домой в Минск уехать…
Только Борис Самойлович верил в меня. А они отодвинули Вайнштейна, они сами хотели быть на первых ролях. Поймите, я с вами сейчас очень откровенно говорю. Ботвинник ведь условием поставил, чтобы секундантом был кто угодно, только не Вайнштейн, очень уж он не любил его. Считал, что тот выступал против него, когда он сам к чемпионскому званию рвался. Но если бы Борис Самойлович сказал, что надо настаивать, чтобы он моим секундантом был, то я и настаивал бы, но он как-то самоотстранился, добровольно со сцены ушел…»
23.4.2002
«…я вот братьями Райт восхищаюсь. Они первыми поднялись в воздух, создали современное воздухоплавание – вы вот сейчас в Амстердаме идете и спокойно покупаете билет на самолет и через час вы в Лондоне. Меньше даже? Ну, вот видите. Конечно, у вас в Голландии поездка за границу это вопрос только покупки билета, а у нас – если бы вы только знали, как в очередях настоишься за визами, с паспортом какие проблемы…
Все сайты и шахматные издания продолжают тихий саботаж, не публикуют времени, затраченного на обдумывание. Получаются “слепые партии”. Я занимаюсь шахматами уже полвека и всё больше склоняюсь к мысли, что это происходит не только из-за чьей-то лени, но сознательно, чтобы люди не могли научиться…
Поймите, это же элементарная игра. Простая настольная игра. Очень простая. Всё дело в том, кто захватит пространство в центре. Да, шестнадцать центральных клеток. Вы же сами играете по центру, вы понимаете, о чем я говорю. Поэтому профессионал – тот, кто захватывает это пространство, а любитель – тот, кто это пространство захватить не может. Вот и всё. Проще пареной репы. Надо просто овладеть стандартными позициями, а их не так уж много. Стандартные позиции научиться разыгрывать… Научиться перетягивать канат в свою сторону. Что, в сущности, шахматы? Шестьдесят четыре квадрата. Бело-черных. Я вот прочел где-то, что квадраты раньше одного цвета были, так оно и лучше было. Игра на пианино, где тоже на черном и белом играют, много труднее шахмат…
Что же удивительного, что мальчики уже в десять лет всё знают о шахматах, а в двенадцать гроссмейстерами становятся, поймите, это ведь простая игра, очень простая… Сейчас в двенадцать лет мальчику дают звание гроссмейстера. Финальное звание. А что он получит в двадцать? В тридцать? Вы же помните, я еще в Гастингсе вам говорил: выполнил пятнадцать раз гроссмейстерскую норму – получи бронзового коня, тридцать раз – серебряную ладью, пятьдесят – золотого ферзя.
…конечно, шахматы отрицательные эмоции вызывают, что и говорить. Шахматы для души нагрузка немалая и небезопасная и недобрые эмоции вызывающая… Я сотни раз в моей практике на ничью в лучшей позиции соглашался, потому что не хотел, чтобы на меня так смотрели. Когда ловил этот взгляд со злостью, с неприязнью на тебя направленный…»
14,15,17.6.2004
Во время матча сборной Армении со сборной остального мира встречался с ним едва ли не каждый день. У него дома, или когда он приходил в гостиницу «Арарат Парк Хаятт», где игрался матч.
«Я – жертва, жертва системы, я жертва 37-го года. Жизнь моя искалечена, искалечена. Только вам говорю. Вы же понимаете. Я не хотел, я не мог выигрывать тогда в 51-м году, я ведь за жизнь свою боролся… Но я действительно не понимал значения чемпионского титула. Я считал себя лишь одним из немногих. Я был молод и чувствовал какую-то неправомерность, что ли. Я же не подходил для титула чемпиона мира, и вообще кто я такой: комсомольцем не был, в партии не состою, отец сидел, жить – негде, с женой развожусь. Кто я такой? Я не считал, что играю сильнее Ботвинника, только интереснее его. И не считал, что играю сильнее Кереса. Я чувствовал, что это будет несправедливо. Несправедливо. И по отношению к Болеславскому тоже. Он дал мне возможность догнать его в Будапеште, и вот использовать этот шанс, чтобы натянуть на себя корону? Мне казалось, что я предаю друга. Время тогда было другое, теперь это трудно понять, вам сколько лет было в 51 году?