Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 39)
…жизнь мне была подарена: я должен был погибнуть в войну, как погибли многие из моего класса. А может, мне надо было остаться тогда в Сталинграде? Или нет, не надо было мне уезжать из Тбилиси, не надо было делать этого тогда в 42-м, тогда и жизнь вся сложилась бы по-другому. Да никого не вижу сейчас, у меня, поймите нет друзей, я совсем один. Что целыми днями делаю? Я умирать собираюсь, умирать. Да, я к смерти готовлюсь. Вот что я делаю…»
Он замолкал, но уже через мгновение говорил о совсем земном, саркастически звучал голос, снова всплывал Ботвинник, и, сменяя друг друга, шли густым потоком имена Морфи, Абакумова, Эйве, Постникова, Вайнштейна, Кереса, Батуринского, Фишера, Капабланки, Алехина, Таля и снова Ботвинника.
Лучился взгляд из под кустистых бровей, улыбка блуждала по лицу; нередко он спрашивал: «Так ведь?» и, не дожидаясь ответа, шел дальше по одному лишь ему ведомому азимуту. Бо́льшую часть времени я просто слушал его, хотя признаю, что и это было задачей неимоверной трудности.
24.7.2000
«В Москве мне помог Вайнштейн, я и жил у него некоторое время, потом в гостиницах, а в январе 1950 года получил я маленькую квартиру от “Динамо”. Конечно, у меня и формы не было, и присягу я не давал, просто играл за “Динамо”.
Московский совет возглавлял генерал-лейтенант Яков Мильштейн, большой любитель спорта, и я ходил к нему, отцу пытался помочь. Как мне уж ни предлагали остаться на сверхсрочную, но я не хотел становиться офицером МВД. Даже на бумаге – не хотел… А от еврейства своего страдал не меньше чем другие, но у меня ведь еще отец сидел. Думаю, что я за “Динамо” играл, уравновешивало это в какой-то мере.
А знаете, почему Ботвинник соглашался только весной матчи на мировое первенство играть? Не знаете? Так вот я скажу: тогда же у всех его соперников организм ослаблен был, все же от авитаминоза страдали, вот почему…
Ведь когда Рогард меня перед матчем просил согласиться на требования Ботвинника, я уступал. Ведь всё под него делалось. Всё. Мы сначала в другом зале должны были матч играть, но Ботвинник почему-то настоял на зале Чайковского. В другом – пожарные лестницы ему не понравились: ведь Бронштейн член общества “Динамо”, так ему пожарные по лестницам записки с правильными ходами могут передавать…
Время игры тоже выбирал Ботвинник. Меня даже никто и не спрашивал. Рогард говорил: мы устанавливаем правила, которые как минимум полвека будут действовать. А когда я после межзонального турнира в Амстердаме в 64-м году сказал: “Господин Рогард, вы же говорили, что правила устанавливаются на пятьдесят лет, а сейчас Ботвинник меняет их каждый год”, – так тому и ответить было нечего.
…ну почему, почему журналисты всё время пристают ко мне – отчего тогда матча не выиграл, чемпионом мира не стал? Как будто я ничего другого не сделал в шахматах, кроме того, что вничью матч на мировое первенство сыграл. Не хотел – и не выиграл…
Как тот английский джентльмен в Лондоне, знаете? Двадцать пять лет подряд он каждую пятницу одним и тем же поездом приезжал к друзьям за город, чтобы провести у них уик-энд. Однажды не приехал. Друзья решили: что-то случилось, может, заболел. Врываются в его лондонскую квартиру и видят – тот сидит в кресле, укрывшись пледом и читает “Таймс”. “Билл, что случилось?” “Надоело”.
Так вот и мне надоело отвечать на их идиотские вопросы. Да мне просто стыдно было перед моим поколением, они ведь почти все в войну погибли. Мне судьба жизнь оставила, а для чего? Чтобы я объявил, что я лучше всех?.. Я нервничаю, нервничаю сейчас, потому что вы диктофон поставили. Давайте выключим его.
А я вам скажу, что я рад, что мой портрет не находится в этом ряду. Это что-то застывшее – чемпион мира, этот ряд фотографий напоминает мне тюрьму. Я всегда шел своей дорогой. Поэтому я ненавижу все эти энциклопедии, в которых можно найти только даты рождения, смерти и результаты. Как будто только это и определяет шахматиста…»
21.7.2001
«…У меня к вам два вопроса: первый – вот у вас недавно в “New in Chess” интервью с Корчным было напечатано, где он говорит о том, чего совершенно не знает. Что он думает – если его не пускали в турниры, он единственный, кто это пережил? А меня пускали? Он думает, что если сбежал из Советского Союза, то сразу стал героем, так он думает?
Что если за границу уехал, то может говорить, что ему в голову взбредет? О том, что в начале 50-х годов было письмо известных советских евреев, что они добровольно к Северному полюсу поедут и все подписали, кроме Ботвинника. Корчной очень легко судит о том, чего не знает, о 53-м годе, легко как-то обо всем судит… И почему он говорит, что Ботвинник отказался подписывать письмо во время “процесса врачей”, а я подписал? Оттого что я находился, якобы, в более трудной ситуации. Вот уж действительно, слышал звон, а не знает, где он. В то время Корчной был просто цыпленок. Он чепуху мелет, чепуху… Что я был известным евреем, полнейшая чепуха. Я себя таковым не считал в любом случае…
И второе – вот была у вас в “New in Chess” статья о королевском гамбите, вы там кое-кого забыли. Ну и что, что вы о современной трактовке дебюта писали, я ведь восемьдесят партий сыграл королевским гамбитом на высшем уровне, я ведь столько сделал в шахматах, а теперь молодые думают, что я только этот злосчастный матч с Ботвинником сыграл, ведь так молодые думают?.. Помню, как на сцене играли мы с Ботвинником, так у него было написано – чемпион мира – а у меня просто фамилия. Фамилия – и всё.
Вот Каспаров в партии с компьютером g4 пошел, а я ведь так еще с Геллером в 1953 году в Цюрихе играл, так тот не решился пешку взять… А что Каспаров говорил после того, как чемпионом мира стал? Что шахматы вышли на новый уровень, а до войны шахматы были просто детским садом. Он забывает, что сейчас применяют идеи и варианты, которые мы разработали и ввели в турнирную практику, когда его еще на свете не было. Мне не за себя, мне за шахматы обидно…
Мне и в голову тогда не приходило, что я веду борьбу за вечный титул экс-чемпиона мира и что одним ходом теряю сразу два звания – чемпиона и экс-чемпиона. Подумайте, какой-то ход конем, и история шахмат пошла бы по другому пути.
…Каспаров, да и все остальные пишут: хитрый Дэвик, хитроумный Дэвик. Никто никогда не назвал меня сильным игроком. Всегда только коварный, хитроумный. А выиграл бы я тогда у Ботвинника, меня бы не хитрым Дэвиком называли, а Давидом Седьмым. Стал бы седьмым чемпионом мира. Так бы и вошел в историю – Давид Седьмой!
…у меня к Ботвиннику тысяча претензий. Он 25 лет был вице-президентом общества “СССР – Голландия”, а для шахмат ничего не сделал. Однажды позвонил мне по телефону: “Хорошо, если бы вы приняли Доннера его жену и сына, тот в Москву с семьей собирается”. Отвечаю: “Я бы с удовольствием, да как я могу его принять, когда у меня две комнатки – 17 и 7 метров, где?” А Ботвинник как будто и не слышит: ” Ну почему вы его принять не можете, вот он у вас поживет, а вы потом к нему в Голландию поедете…”
4.9.2001
Я снова Москве, снова встретился с ним у «Кропотинской». Он еще больше постарел, сгорбился, усохся. Кепочка. Но еще живой лукавый взгляд выцветших глаз за толстыми стеклами очков, и походка семенящая, частая.
«Вам в Клуб нужно зайти? Ну хорошо, провожу вас. Когда я был там в последний раз? Вот полтора года назад с вами и был».
Чешский мастер Михал Конопка учился в восьмидесятых годах в Москве. Он вспоминает, что регулярно бывая в ЦШК на Гоголевском, никогда не видел там Давида Бронштейна, жившего в пяти минутах ходьбы отсюда. Видел Полугаевского, Геллера, Петросяна, многих других гроссмейстеров, но Бронштейна – никогда.
«За коньяк – спасибо, я ведь, знаете, ничего спиртного больше не покупаю, ведь у нас могут плеснуть всё что угодно, а потом напишут – французский, испанский. У нас всё могут…
А Ботвинник должен был дать мне реванш, просто обязан был дать мне реванш. Хотя я рад даже, что не вишу в этой галерее в шахматном клубе, поймите, это же пол-очка, всего пол-очка. И всё могло быть по-другому. И шахматная история, и всё. У нас ведь с Ботвинником были совершенно разные точки зрения на шахматы, да и люди мы были совсем разные…
А знаете, как на матче СССР – США в Москве Решевский подошел к Хрущеву и попросил помочь провести его матч с Ботвинником. Хрущев ему обещал, потом американцы уехали, и делом занялся Спорткомитет. Запросили федерацию. Ботвинник играть испугался. Предложили мне, дело завертелось, меня вызвали наверх и сказали – подпиши бумагу, что обязательно этот матч выиграешь. Я – ну как я могу такую бумагу подписывать, это ведь игра, всё может случиться. А мне – не подпишешь, вообще матча не будет. Короче, подписал я, начались переговоры, договорились играть 12 партий в Союзе, 12 в Америке. Решили начать осенью 56-го года, но тут венгерские события начались и всё смешали…»
У дверей Клуба, замечая у меня фотоаппарат: «Нет, нет, никаких фото». Фотографироваться любил, хотя для начала всегда отнекивался. Так и тогда, сняв очки, спросил: «Думаете, лучше там стать? Так хорошо? Попадаю в кадр?» Провел расческой по голове, перед тем как я щелкнул фотоаппаратом. «Получилось? Вы уверены, что получилось?..»