Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 31)
Он был трижды женат. Первой его женой была шахматистка Ольга Игнатьева. Когда в 1947 году у них родился сын, в шахматных кругах упорно муссировался слух, что имя мальчику было выбрано не случайно: получилась полная аналогия с Троцким: Лев Давидович Бронштейн.
Сегодня звучит как анекдот, но в те времена было не до шуток: лишиться свободы можно было и за значительно меньшие прегрешения. Знаменитого архитектора Ноя Абрамовича Троцкого попрекали родством с «фашистом, предателем и убийцей», но архитектор защищался, утверждая, что Троцкий – его настоящая фамилия, «в отличие от бронштейнов, которых несть числа».
Особенно усердствовал в распространении слухов о полной аналогии имен с пребывавшим в анафеме вождем Октября Александр Котов, имевший немалый вес в советской шахматной организации и связи которого с КГБ ни для кого не были секретом.
Во время межзонального турнира в Сальтшёбадене в 1948 году один из зрителей, эмигрант из Прибалтики, подойдя к партии Бронштейна, игравшего с Тартаковером, закричал: «Проклятые коммунисты, вы принесли несчастье моему народу, погубили моего отца и мою родину!» – и смахнул фигуры с доски вместе с флажком с изображением серпа и молота.
Нарушителя тотчас вывели из зала, а участники турнира еще долго, улыбаясь, шушукались: «Чего это он решил рассчитаться с Бронштейном и Тартаковером, а не ударил по доске Котова, игравшего рядом?..»
На международный турнир в Венецию в 1950 году приглашение получили два сильнейших шахматиста Советского Союза. Ботвинник готовил докторскую диссертацию и отказался сразу. К поездке стали готовиться Бронштейн и Смыслов. Котов приложил массу усилий, чтобы Дэвик был заменен, и Бронштейн был заменен. Самим Котовым, разумеется.
По словам Тайманова, имя сына Бронштейна было потом изменено на Лаврентий, но давать имена в честь вождей в Советском Союзе было неблагодарным занятием. Не знаю, соответствует ли версия Тайманова действительности; привожу ее, следуя принципу Светония: «лишь затем, чтобы ничего не пропустить, а не оттого, что считаю ее истинной или правдоподобной».
Неизвестно, под каким именем живет сейчас Лев Давидович – единственный сын Бронштейна, но с тринадцати лет фамилию он носит материнскую – Игнатьев.
Супруги расстались вскоре после рождения сына, хотя официально развод был оформлен много позже. Длительное время Давид жил один, снимая комнаты здесь и там, порой останавливался в гостиницах.
В конце концов он получил двухкомнатную квартиру в ведомственном доме министерства внутренних дел. В 1957 году женился на Марине Михайловой, они прожили вместе почти четверть века.
С 1984 года Бронштейн был женат на Татьяне Исааковне Болеславской, дочери друга детства.
Татьяна Исааковна вспоминает, что в московской квартире поначалу у них не было ничего, кроме огромного ковра, и гости располагались прямо на этом ковре: «Бывали знакомые, нельзя сказать что друзья, но знакомые. Приходил известный академик-радиолог А. С. Павлов. Разговоры не всегда велись о шахматах, но через призму шахмат, о добрых старых временах, о месте Бронштейна в шахматной иерархии.
Хотя академик, боготворивший хозяина дома, был старше Дэвика только на пару лет, Бронштейн звал его по имени-отчеству, а тот говорил ему Дэвик. Отношения у них были как у отца с сыном, и не только потому, что Дэвик где-то оставался подростком всю жизнь, но и потому, что такие отношения были ему знакомы более всего…»
Принадлежа к не такому уж нераспространенному типу людей, постоянно говорящих, что им плохо, даже если на самом деле всё хорошо, он регулярно жаловался на жизнь, неприкаянность, непризнанность.
Знавшие Бронштейна времен его выдающихся успехов вспоминают, что даже тогда он не осмеливался признать сложившуюся судьбу удавшейся, словно боясь накликать беду.
Это довольно распространенная еврейская черта: не может же никогда быть всё хорошо, нельзя радоваться, слишком много смеешься – придется плакать.
Если он вел себя так в самые удачные периоды жизни, что говорить о времени, когда шахматные успехи стали обходить стороной, когда стали одолевать недуги, когда пришла старость.
Сожаления о жизни, растраченной на глупости и пустяки, мог бы разделить с ним едва ли каждый: только-только начал что-то понимать, а финиш уже совсем рядом, а до твоих переживаний и причитаний никому нет дела.
Не помню уж кто разбил всех людей на принципиально счастливых и принципиально несчастных и показал, почему тягостно, а порой и невыносимо иметь дело с последними. Понятно, в какую категорию входил Давид Бронштейн.
Он не раз повторял, что ему не дали заниматься математикой, в которой проявлял немалые способности и о чем мечтал в юности.
Шахматный мастер и профессиональный математик, кандидат наук Сергей Розенберг рассказывал, как однажды, выслушав монолог Бронштейна на эту тему, продиктовал ему задачку.
По словам Розенберга, совсем простенькую, не составляющую труда для любого, даже начинающего. Дэвик с задачей не справился, о чем и признался на следующий день, но рассказ о несостоявшейся карьере математика остался в его репертуаре, хотя и стал звучать реже.
Разговаривая с Ботвинником, я в конце концов понял, что не имеет никакого смысла ввязываться в дискуссии: что значат аргументы и логика, когда есть сложившееся мнение, поколебать которое не может никто.
С Бронштейном было иначе. Принадлежа к типу общительных одиночек, ищущих уединения и в то же время обожавших быть на людях, он получал удовольствие от самого общения, тем более, что в процессе дискуссии первая скрипка всегда принадлежала ему.
Игравшие с ним в одних турнирах вспоминают, что номер Бронштейна в гостинице превращался в маленькое кафе, двери в которое были открыты постоянно и где можно было всегда подкрепиться чаем, кофе, соком, а то и более крепкими напитками.
Но людям, подходившим к нему на близкое расстояние, легко не было. Сергей Рудаков писал о Мандельштаме: «Пусть он сто раз псих. Кто не может его вынести, только слаб. А кто может – с тем стоит разговаривать. Меня-то он изводил достаточно, а как бы был я к чертям годен, если бы из-за этого только перекис».
Благим намерениям моим следовать современнику великого поэта и видеть Бронштейна в историческом аспекте мешала суетливая манера изложения его, перескок с темы на тему, но главным образом – почти всегда противоречивый смысл того, что он говорил. И даже если я пытался не забывать, что человек с репутацией гения находится вне общепринятых оценок, удавалось это далеко не всегда.
Порой, симулируя беспрерывное внимание, я ловил себя на мысли, что идеи излагает человек, находящийся на краю психического здоровья. Частенько он выворачивал наизнанку общепризнанные факты ради очередного эпатажного наезда на слушателя, вопросы к которому носили риторический характер, являясь на деле мостиком для подтверждения его собственных теорий.
Нередко он говорил о бортике доски, мешающей провести какой-нибудь маневр или комбинацию. Ему было тесно на шахматной доске, а в конце жизни он начал сомневаться в нужности самой игры и в правильности выбранного пути.
Говорил о Стаунтоне: «Да, он уклонился от матча с Полом Морфи, но зато был одним из лучших исследователей творчества Шекспира».
И тут же задавал риторический вопрос: «А что, по-вашему, имеет бо́льшую ценность для культуры?» Для него ответ был ясен, хотя исследования Стаунтона в шекспироведении давно и прочно забыты, а имя шахматиста продолжает жить, хотя бы только названием шахматных фигур.
Англия. Гастингс. В первый дождливый день нового 1976 года на турнире был выходной, и мы долго сидели вечером в холле гостиницы. Речь по обыкновению держал Бронштейн. На этот раз он не только вспоминал Стаунтона, но и предлагал учредить золотой значок ФИДЕ и дать соответствующие права гроссмейстерам, обладателям элитных значков.
«Таким образом можно будет избежать инфляции титула», – говорил Бронштейн, прозорливо предвидя процесс, только-только начавший набирать ход. Он продолжал объяснять мне правильность создания «гроссмейстерской гвардии», как он называл гроссмейстеров, входящих в первую тридцатку, пока мы медленно поднимались на второй этаж гостиницы.
Мы уже пожелали друг другу спокойной ночи, когда он вздохнул: «В Гастингсе хорошо в шахматы играть, но делать здесь совершенно нечего, скука ужасная, особенно если дождь весь день льет…»
«Если вам интересно, Давид Ионович, у меня с собой “Архипелаг Гулаг” есть, я уже первый том кончил…»
Книга Солженицына недавно появилась в печати, и я захватил первые два тома в Гастингс.
Лицо Бронштейна изменилось и, хотя кроме нас в узком мрачноватом коридоре никого не было, он испуганно обернулся. Но, быстро совладав с собой, спешно откланялся, гордо произнеся: «Ну что мог нового написать Солженицын? У меня же отец сидел, я и так всё знаю лучше вашего Солженицына…»
Несколько дней он обходил меня стороной, только слегка кивая при встрече, но, мучимый тоской по слушателю, скоро возобновил свои монологи, которые только условно можно было назвать беседами.
Бальзак перебил однажды человека, рассказывавшего ему о болезни жены: «Вернемся к реальности, поговорим о Рюбампре» (герое только что написанного им романа «Утраченные иллюзии»). Так и для Бронштейна реальным миром был мир всего, связанного с шахматами.