Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 30)

Отношение к Бронштейну можно было сравнить с отношением к странствующему идальго в герцогском доме; на него смотрели как на чудака, говорящего, что несправедливость должна быть разрушена. И это смешно.

Когда у Бронштейна спрашивали – есть ли у него ученики? – он отвечал: «Нет у меня ни учеников, ни последователей. Никто не смотрит на шахматы так, как это делал я».

Такого рода высказывания разбросаны здесь и там в интервью и статьях Давида Бронштейна. Говорил он это и мне, добавляя иногда, что считает себя учеником Лябурдонне.

Бронштейн консультировал Виктора Корчного, Нону Гаприндашвили, Майю Чибурданидзе. Оказавшись на Западе, он тренировал шахматистов Испании, Исландии, Англии, Бельгии.

Нет сомнения, что общение с гроссмейстером такого калибра было полезно каждому, но тренерскими способностями Бронштейн не обладал.

Он мог найти неожиданную идею, блестящую комбинацию, оригинальный план, но мышление его не было дидактическим. Бронштейн ратовал за импровизацию, но можно ли научить этому компоненту игры? Ведь по-настоящему импровизировать может лишь тот, кто знает роль назубок.

Когда Бронштейн стал шахматным профессором в Овьедо, от него ожидали чуда. Еще бы, Великий Давид Бронштейн приезжает в провинциальный испанский городок, чтобы передать любителям свой опыт и знания!

Действительность оказалась другой. И дело было даже не в том, что вещи, казавшиеся ему само собой разумеющимися, для других таковыми не являлись. Слишком велика была тяга к оригинальности, часто переходящей в оригинальничанье.

Он разбрасывался, увлекался, вызывая в учениках скорее восхищение, чем давая конкретные знания. Профессор постоянно отвлекался от темы, а то мог смахнуть с доски фигуры и, заявив что шахматы игра очень простая, начать рассуждать о демаркационной линии и кинетической энергии фигур. Он был хорош по вечерам, в кафе, за стаканчиком красного вина, но не в аудитории университета. Очень скоро это стало ясно всем.

Его сорок советов в «Самоучителе шахматной игры» носят настолько абстрактный характер, что напускают еще больше тумана, и если начинающие решили бы придерживаться этих советов, у них голова пошла бы кругом.

«Самоучитель» – это просто пришедшие ему в голову идеи – забавные, оригинальные, поучительные, но ничего не имеющие общего с учебником шахматной игры. И в большинстве случаев разговор сводится к самому интересному для Бронштейна в шахматах – самому себе.

Одна из его последних книг называется «Ученик чародея». Соглашаясь вынести комплимент себе самому на обложку, Бронштейн так объясняет название: Том Фюрстенберг, соавтор книги, стал его, чародея Бронштейна, учеником во время совместной работы над ней.

Из этой книги можно немало узнать о личности автора, его взглядах на разнообразные аспекты игры, но научиться играть в шахматы по этой книге нельзя: тому, чем обладает автор, научить невозможно.

В классической легенде волшебник совершает чудо: разрезает старика на куски и бросает в котел с кипящей водой – из котла выходит молодой человек. Его ученик проделывает то же самое. Чуда не происходит: убитый старик не возвращается к жизни. Есть что-то, чему не может научить никакой чародей.

Тибор Флориан говорил, что хотя Бронштейн сильно привязан к России, ум его независим, а сам он живет в постоянных противоречиях с правящей в СССР бюрократией. На самом деле проблема была много глубже.

Конечно, в отличие от Ботвинника, превосходно вписавшегося в благоволившее к нему время, Бронштейн чувствовал себя в нем неуютно, но какое время и какая система пришлись бы ему впору?

«Этот человек не советской властью недоволен, он мирозданием недоволен» – прочел я однажды у Ильфа и сразу вспомнился Бронштейн, – пасынок своего, да и любого времени.

Его уму, всё подвергавшему сомнению, было тесно в рамках жесткой, обозначенной четкими координатами и запретами системы СССР, Израиль он предпочитал любить на расстоянии, но и Запад, «ставший на путь коммерциализации и не признававший истинных художников и кудесников», оказался для него неуютен.

Сразу после того как железный занавес был разгерметизирован, Бронштейн, будучи не в силах противиться соблазну, оказался по другую его сторону, и длительным пребыванием на Западе с лихвой компенсировал вынужденное воздержание.

«Я всю жизнь рвался “за флажки”, во мне бродил этот вирус свободы. И сейчас я могу ездить куда хочу и когда хочу», – писал он, когда открылись границы гигантской страны.

Вместо кашки, которую отпускали ему в Спорткомитете раз в год по чайной ложке (если отпускали вообще), он вкусил медвежатину вольной жизни и вкусил ее сполна. Но легко ли, когда тебе уже сильно за шестьдесят, просыпаться каждое утро в чужой стране?

Ведь одно – провести две недели на каком-нибудь турнире заграницей, и, отчитавшись в Спорткомитете, жить в надежде на следующую поездку, другое – жить заграницей постоянно.

В различных странах Западной Европы Бронштейн провел в общей сложности около восьми лет, только время от времени возвращаясь в Москву. Может быть поэтому чужбина, не став ему родиной, не превратила и родину в чужбину, оставшись местом, куда всегда можно вернуться, ежели станет совсем невмоготу.

Когда прошла эйфория и накопилась усталость от путешествий, Бронштейн стал бывать заграницей всё реже и реже, а потом и окончательно осел в Москве. Он еще больше сторонился коллег, хотя и за рубежом предпочитал находиться в обществе любителей и почтительно внимавших ему поклонников.

В рецензии на его, написанную совместно с Сергеем Воронковым книгу «Давид против Голиафа», вышедшую по-английски под названием «Секретные записки», журналист недоумевал: «Я не вижу никаких секретов в описании его путешествий по Европе после развала Советского Союза. Ведь он мог наконец поехать куда и когда ему хочется. Почитатели Бронштейна всегда наряжали его в одежды мученика, что не значит, что ему не довелось вести трудную жизнь. Я ведь тоже один из его поклонников. Да и кто не является таковым?»

Рецензента можно понять: что может быть секретным в рассуждениях о двухстах долларах, выданных организаторами, о завтраках в гостинице, включенных в счет проживания, о просторной комнате, выделенной ему в общежитии для преподавателей в Овьедо, о бесплатных обедах в столовой? Рассуждениями о Париже, «для осмотра которого абсолютно достаточно трех дней», о вине – разумеется, французском, являющимся для автора синонимом лучшего?

Всё – глазами советского туриста, вырвавшегося наконец на свободу и сообщающего банальности, вызывающие недоуменное поднятие бровей у любого человека на Западе да и в современной России.

Он был уже очень пожилым человеком, к тому же очень трудным в общении, и избыток кислорода не пошел ему на пользу. Если раньше таящееся в подвалах сознания он сохранял для себя, теперь возникло новое, не менее трудное испытание: что говорить, когда можно говорить всё?

Рисуя картины былого, он постоянно вкрапливал в них думы о былом, но не всегда было понятно, где былое, а где – думы. Ведь играя матч с Ботвинником, 27-летний Бронштейн смотрел на жизнь не в исторической перспективе, и мысли о собственной фотографии в ряду великих чемпионов были от него далеки; благосклонность девушки, с которой он гулял под дождем, казалась ему важнее места в шахматной истории.

Как и у любого человека, оглядывающегося на жизнь в старческом возрасте, в его монологах было очень трудно определить – какие мысли владели им тогда и какие оказались рефлекторными в свете настоящего.

За границей уже после Перестройки у него нередко спрашивали, за какую страну он играет. «Года три, пока все привыкли, что я играю за Россию, я перед партией совершал своеобразный ритуал: втыкал два российских флажка – один в лацкан пиджака, другой ставил рядом с собой на столик», – вспоминал Бронштейн.

Он остался патриотом, но не той страны, которая приговорила к семилетнему заключению отца и заставила его самого пугливо озираться всю жизнь, а той, в которой протекли его детство и юность, образа жизни, недоступного подавляющему большинству сограждан, страны, где он стал тем, кем стал.

Несмотря на неприятие многих советских нравов и обычаев, было в его рассуждениях о загранице что-то от – «у советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока».

Гордость и обида, ностальгия и ирония, пренебрежение и патриотизм, – всё переплелось у Бронштейна по отношению к той исчезнувшей стране.

Иронически говоря в интервью последнего периода жизни о «капиталистическом рае», он едва ли не дословно повторял слова Фонвизина, сказанные русским писателем после заграничного путешествия: «Господа вояжеры лгут бессовестно, описывая Францию земным раем…»

После последней поездки Давид Ионович писал с горечью: «Увы, исколесив за несколько месяцев пол-Европы, мы убедились, что не всё золото, что блестит. Общая деградация культуры коснулась и шахмат. Никому не нужны больше ни импровизаторы, ни мыслители, ни кудесники. Нужны хорошо тренированные, накачанные игроки, умеющие четко исполнять программу. И поняла Татьяна Болеславская, что ее рабочее место в Минском университете, а я – что мне надо жить и умирать в России, где если сегодня меня и забыли, то, возможно, вспомнят завтра».