Геннадий Сосонко – Давид Седьмой (страница 17)
Он не был скуп на время и мог провести за любимым занятием долгие часы. Когда он повествовал не о шахматах, боготворившие его слушатели не могли не заметить, что имеют дело с человеком, избывающим идеями, зачастую далекими от реальности, иногда оригинальными, порой – смехотворными.
Иногда беспрерывно вращающиеся шестеренки его мозга перегревались, темп речи ускорялся, он возбуждался, и жена, предлагая сбросить обороты, призывала его к порядку: «Дэвик, спокойней! Спокойней!» Скорость монолога замедлялась, но ненадолго; через несколько минут он возвращался к привычному темпу.
Однажды они с женой гостили в семье Кена Нита, англичанина, худо-бедно владеющего русским языком, шахматиста и переводчика. Кен вспоминает, что водопад безостановочно обрушивающихся на него идей был настолько плотен, что к концу дня он был совершенно изнеможден.
«Дэвик говорил по-английски вполне пристойно, – вспоминает Нит, – но иногда, увлекаясь, переходил на русский, нисколько не снижая темпа». «Дэвик, – прерывала его жена, – ну, почему ты употребляешь слова, которых даже я не знаю? Ты подумал, каково приходится Кену?»
В старом Китае художники рисовали в основном пейзажи; писать портреты не было столь престижно: считалось, что художник неминуемо приспосабливает свой талант к настроению того, кто ему позирует. Такое ощущение не могли не испытывать соавторы и собеседники Бронштейна.
Польщенные вниманием великого шахматиста, они попадали под его влияние и выслушивали затравленного властью гения, непризнанного философа, несостоявшегося математика. Их шахматная квалификация мало интересовала Бронштейна, они же, внимая маэстро, чувствовали себя избранниками Каиссы.
Его собеседники (в том числе и я) из пиетета к великому шахматисту и очень ранимому человеку не решались задавать жестких вопросов и укрепляли в нем самомнение и упоение собственной уникальностью.
Если я и не соглашался с ним, то по существу возражал очень редко, хотя много раз имел что возразить. Сознание того, что я разговариваю с выдающимся шахматистом и в то же время с человеком не вполне адекватным, никогда не покидало меня.
Великий мастер по отбору лошадей назвал буланого жеребца гнедой кобылой, а его соперник, узнав об этом, восхитился: не обращая внимания на мелочи, мастеру удалось посмотреть прямо в суть.
Большинство слушателей Бронштейна видели в буланом жеребце только жеребца и прощали мастеру его парадоксы только потому, что их высказывал великий шахматист.
Слова «ну, вот видите, вы меня полностью понимаете», и «я вам первому этому говорю», я слышал от него не раз. Слова эти слышали, без сомнения, и другие, но всё равно они создавали впечатление интимного и очень доверительного. Его монологи можно было бы принять за исповедь, но я не рискнул бы назвать их исповедями, тем более что перед многими не исповедываются.
Корчной, пригласивший Бронштейна в 1991 году в Брюссель на матч с Тимманом, так и не воспользовался его услугами. «Он так много говорит, что у меня начинает от этого болеть голова», – объяснил Виктор своим секундантам.
«Он доверительно уводит “жертву” в сторону и тихим, почти без интонаций голосом, скороговоркой начинает излагать идеи, соображения, взгляды. Порой любопытные, порой забавные, порой нравоучительные, но всегда оригинальные, неожиданные и парадоксальные. И если чувствует, что слушатель затянут в паутину замысловатых хитросплетений его монолога, Бронштейн испытывает истинное удовлетворение» – вспоминает Марк Тайманов.
За несколько минут до начала тура Мемориала Кереса в Таллине Бронштейн начал прямо на сцене что-то темпераментно объяснять Биллу Хартстону. Англичанин слушал, не решаясь прервать именитого собеседника, а участники турнира сочувственно кивали головами и, улыбаясь, проходили мимо.
Это было его нормальным состоянием – генерирование идей, выдвижение гипотез. Борис Гулько вспоминает, как однажды в Киеве им в ресторане подали холодный суп. Бронштейн тут же начал фантазировать: «Интересно – почему суп холодный, его что, в холодильнике держали? Или только тарелки в холодильнике? Или, может быть, тарелки просто поставили на холодильник? Нет, в этом случае они не должны были быть холодными. Странно, странно. А может быть…»
Иногда он плел словесную паутину исключительно ради узора, упиваясь хитросплетениями идей и, пытаясь найти оригинальное решение, настаивал, что конечный ответ пусть и правилен, но может быть получен более элегантным способом.
Когда он излагал свои теории, ловко подгоняя доказательства под обозначенную цель, вспоминался юноша, стрелявший из лука а потом уже рисовавший мишень вокруг застрявшей в деревянном щите стреле.
Наткнувшись однажды на кусок прозы: «He was sometimes then more then ten. He was sometimes then with more than one. He was sometimes then with three. He was sometimes then with one. He was sometimes then with not any one. He was sometimes then with another one», я подумал: это могло быть сказано о Бронштейне. Или самим Бронштейном.
В другой раз, прочтя – «нет различия помимо различий в мере между различными мерами различия и отсутствия различия», поежившись, я тоже вспомнил Давида Ионовича.
Трудно представить, как он мог собраться, сконцентрироваться, настроиться на игру: он продолжал говорить едва ли не после того, как звучал сигнал к началу тура и включались часы.
Виктор Купрейчик, не раз игравший вместе с Бронштейном в динамовских соревнованиях, старался перед партией не общаться с ним, а Любош Кавалек вспоминает, как на турнире в Тиссайде, когда он решил сесть за столик в ресторане рядом с Бронштейном, Горт отговорил его: все, кто обедали вместе с Дэвиком, одурманенные его речами, проигрывали потом безропотно свои партии.
Герой Шолом Алейхема, которого писатель определил как «человек воздуха», склонен к постоянному мудрствованию. Вся работа Менахема Мендела из Егупца основана на том, что «его мозг беспрерывно вырабатывает комбинации».
Помимо того, что у «человека воздуха» в голове роятся наползающие одна на другую сотни идей, он уверен, что богатство портит человека, богатство – зло, химера. И хотя пословица – бедность не порок – в постсоветской России как-то потеряла свое обаяние, такой взгляд на мир был тоже очень характерен для Дэвика: «человеку воздуха» не место среди сильных и богатых.
Он мог заступаться и привечать людей еще меньше чем он сам приспособленных к жизни. До эмиграции в Израиль его довольно часто навещал в Москве Яков Мурей. Были они в чем-то схожи, и мало кто удивился, узнав что Бронштейн пригласил Мурея помогать ему на первенстве Советского Союза в Ленинграде в 1971 году.
Яков Исаакович вспоминает, как в свободный день они посетили родственников Дэвика, живших в Питере. Бронштейн был особенно очарован историей, рассказанной хозяином дома, клявшимся и божившимся, что это действительный случай времен его юности.
В 1925 году в шахматном павильоне «Сада Отдыха» на Невском какой-то зазывала предлагал сыграть на интерес с невысоким застенчивым подростком в очках. Давид Ионович, услышав эту историю, просил рассказать ее еще и еще раз, требуя всё новых подробностей о своем недруге.
Хотя общение с Бронштейном было нелегким испытанием для собеседников, наградой им, когда он был в ударе, были рассыпанные блестки ярких сравнений, остроумных мыслей, неординарных выводов, навсегда оставшихся в памяти у его слушателей.
Вот один из многих монологов, запомнившихся голландскому гроссмейстеру Хансу Рее: «Посмотрите на позиции на демонстрационных досках, – говорил Бронштейн, когда мы прогуливались, ожидая хода соперника, – а теперь взгляните на шахматистов: согбенная спина, голова, зажатая в тиски между ладонями, опасливые взоры, такое впечатление, что они думают, хотя все эти позиции встречались на практике уже сотни, тысячи раз. Накоплен вековой опыт разыгрывания их, каждый более или менее знает, как следует играть в таких положениях. И что? Шахматисты думают? Нет, они боятся допустить ошибку в расчетах. Может быть, они получают удовольствие от красивых идей? Ни в коем случае. Они просто не могут обойтись без напряжения, возникающего в процессе самой игры. Почему бы им не сунуть палец в электрический штепсель, если они так уж не могут жить без напряжения?»
В другой раз, наблюдая за короткой ничьей, где соперники повторили общеизвестные ходы, Дэвик заметил: «Пусть все, кто не хочет рисковать, согласятся на ничью друг с другом до турнира. Таблицу заполнят, и останется сыграть только несколько туров…»
В ответ на вопрос, можно ли считать книгу «Ученик чародея» сборником его лучших партий, отвечал: «Нет – это сборник худших партий моих противников».
В первенстве Москвы 1963 года в партии с Симагиным Бронштейн после 1.d4 ♘f6 сыграл 2.g4?!? Партия закончилась вничью. Комментарий Бронштейна: «Симагин подписал бланк и небрежно сказал: “У тебя тут ничего нет. Я этот ход долго анализировал”» Вот так. Иди знай, что играешь с экспертом».
Против знатока испанской Алексея Суэтина после 1.e4 e5 2.♘f3 предлагал сыграть 2…а6, а потом спокойненько забрать слона: «Он же дебют автоматически разыгрывает, совершенно не обращая внимания на ходы соперника…»
После выигрыша у Геллера красивой партии в варианте Земиша защиты Нимцовича у него спросили, когда именно родилась идея комбинации. Бронштейн ответил: когда я пошел а2-а3 на четвертом ходу.