Геннадий Соколов – Лягушки королевы. Что делала МИ-6 у крейсера «Орджоникидзе» (страница 33)
— Наши моряки заметили сегодня утром у советских кораблей в Портсмуте подводника. Вы случайно не в курсе того, чем бы он мог заниматься?
Сэр Джеймс сделал вид, что удивился такому сообщению.
— Мне об этом ничего не известно, господин Хрущев, — сказал он в ответ, — но я обязательно выясню, в чем дело.
Первый лорд был не на шутку озабочен вопросом советского руководителя. Хрущев слыл непредсказуемым политиком, поэтому сэр Джеймс был готов к наихудшему повороту событий: официальному протесту русских, публичному скандалу, расследованию и позорной отставке. Граф Силченнин знал, что рекомендации разведслужбам страны о проведении спецоперации против советских военных кораблей инициировало именно Адмиралтейство. И своей ответственности за провал операции ему было не избежать.
20 апреля, пятница.
Портсмут,
борт крейсера «Орджоникидзе»
Контр-адмирал Котов сидел перед телевизором у себя в каюте и смотрел по Би-Би-Си программу теленовостей. Помощник переводил ему с английского содержание программы.
— Хрущев сказал, что крейсер, на котором он прибыл в страну, вызвал восхищение у английских специалистов своими качествами.
Помощник поначалу переводил уверенно, но вдруг замялся.
— Тут, наверное, ошибка какая-то, товарищ контр-адмирал, — сказал он. — Ведущий программы новостей утверждает, что Хрущев предложил англичанам купить наш крейсер.
— Что предложил?! — удивился Котов.
— Хрущев якобы заявил, что наш корабль устарел, что флот и авиация вообще теперь никому не нужны, что решающая роль принадлежит ракетному оружию. Только оно в состоянии поражать противника на огромных расстояниях,
— Ты все правильно перевел? — спросил уже совсем тихо Павел Григорьевич.
— Так точно, товарищ контр-адмирал.
Котов оторопел. Он был шокирован выпадом Хрущева.
— Отказаться от флота и авиации?! Да кому это в голову могло прийти?!
Контр-адмирал надеялся, что допущена какая-то ошибка при переводе. Хотя полностью исключать возможность того, что Хрущев способен «оказаться» от авиации и флота, достаточно хорошо зная «Первого», Котов не мог.
На Уайт-холле заявление советского лидера произвело не меньший фурор. Англичане были в замешательстве. Что это? Провокация русских? Примитивный обман или просто глупость? — никто не мог понять.
Испорченный обед
20 апреля, пятница.
Лондон, Вестминстер,
здания парламента
У стен Вестминстера звучала русская речь. Три десятка моряков с военных кораблей, ставших недавно на стоянку в портсмутской бухте, приехали на экскурсию в Лондон. Молодые ребята из разных уголков Советского Союза впервые были за рубежами своей страны. Их перехлестывала радость от новых интересных впечатлений, от гордости за себя и свою страну, от весеннего тепла и солнечного света вокруг. Кроме того, каждый из них получил по 30 шиллингов на мелкие расходы, значит, можно было купить какие-то сувениры для родных и близких дома.
На русских моряков заглядывались прохожие. Их довольные лица, будто магнитом, притягивали взгляды лондонцев. Парни были счастливы, а на счастливого человека всегда приятно смотреть. Под стать радостным лицам моряков был и их внешний вид: подтянутый, стильный, строгий. Опрятная, хорошо сидевшая на молодых сильных фигурах матросов военно-морская форма была не похожа на британскую и этим еще более привлекала зевак.
Ричард Батлер — лидер Палаты общин
Тем временем Рэб Батлер, лидер Палаты общин, принимавший высокую советскую делегацию всего в сотне метров от ворот, где стоял матрос Михаил Удалов, не без гордости демонстрировал Хрущеву и Булганину достопримечательности британского парламента.
54-летний Ричард Остин Батлер, которого нередко называли Рэб, был заметной фигурой на политическом небосклоне Великобритании. Выходец из семьи британских губернаторов Индии и профессоров Кембриджа, он сам с блеском закончил Марлборо- и Пемброук-колледжи в Кембридже и уже в 27 лет был избран в парламент.
Первые правительственные должности он начал осваивать в тридцатые годы и подпортил себе карьеру соучастием в политике умиротворения нацистской Германии, которую тогда проводили его наставники — Невилл Чемберлен и лорд Галифакс. Несмотря на конфликт с Черчиллем по этому вопросу, будущий премьер воюющей Великобритании не оставил своего однопартийца-оппозиционера вниманием.
В годы второй мировой Батлер возглавил реформу образования в стране, а затем получил пост министра труда в послевоенном правительстве. В 51-м Черчилль дал новый импульс карьере талантливого политика, назначив его на должность канцлера казначейства.
Когда два года спустя сэр Уинстон на время ушел от дел после первого инсульта, Рэб исполнял обязанности премьер-министра страны. Иден в ту пору лечился в США и, как и Черчилль, был оторван от власти. Окажись тогда Ричард Батлер понастойчивей, и это он мог бы встречать в апреле 56-го советских гостей на Даунинг-стрит, 10, а не Энтони Иден. Но Рэб не воспользовался удобным моментом, и шанс был упущен.
Более молодой и энергичный, чем Иден и Макмиллан, Ричард Батлер вполне мог бы возглавить правительство страны, но соперники не желали пропускать его вперед. Чтобы удалить конкурента от правительства, Иден назначил его в декабре 55-го лидером палаты общин. Рэб был не в восторге от своего нового назначения. Он откровенно недолюбливал Идена, которого язвительно называл «наполовину баронет, наполовину красотка».
Хрущев и Булганин при первом знакомстве с Батлером были обескуражены его поведением. Он практически не отвечал на рукопожатие. Поначалу советским гостям показалось, что это одно из скрытых проявлений прохладного отношения к ним. Однако затем посол Малик объяснил им, что правая рука Рэба была серьезно повреждена еще в молодости во время автомобильной аварии и теперь малоподвижна. Взаимопонимание было восстановлено.
Батлер охотно играл роль хозяина положения в Вестминстере. Для начала он провел гостей в зал заседаний, где собирался выступать Черчилль.
Там председательствовал спикер, сжимавший в руке символ своей власти — мэйс, массивный жезл. Премьер-министр Иден и министры его правительства сидели в первом ряду на скамьях справа. И одобрительными возгласами поддерживали своего оратора. Представители оппозиции располагались по левую руку от спикера. И шумно негодовали по поводу заявлений консерватора. Такая демократия в действии умиляла Хрущева.
Дав русским гостям возможность проникнуться атмосферой британского парламентаризма, Батлер повел их дальше по залам Вестминстерского дворца.
— У нас каждый гражданин имеет право на аудиенцию со своим депутатом, — заметил он. — Такие встречи проходят в центральном лобби. А во время заседаний парламента можно следить за дебатами с галереи для публики. Все официальные отчеты о заседаниях парламента — они называются «Хэнсард» — доступны для ознакомления каждому гражданину страны.
Батлер проводил гостей на террасу у берега Темзы. Здесь парламентарии могли отдохнуть в перерывах между заседаниями. Правда, не всегда, а только после 1865 года, когда в Лондоне, наконец, построили новую канализационную систему, с помощью которой удалось заглушить запахи смердящей от грязных стоков Темзы.
Хрущев и Булганин до поры с интересом внимали рассказу хозяина Вестминстера. Но вскоре потеряли интерес к истории и интерьерам дворца. Зато попавшие в поле их зрения угощения на огромном столе в зале для званых гостей сразу привлекли их взгляд. С утра оба гостя успели изрядно проголодаться.
Хью Гейтскелл
На первое подавали черепаховый суп. Хрущев с опаской попробовал его, одобрительно кивнул головой, и через пару минут тарелка гостя была пуста.
Настроение русских гостей было на подъеме, пока в беседу с Хрущевым не вступил лидер лейбористов Хью Гейтскелл. Прием в Вестминстере давал возможность лидеру оппозиции ближе познакомиться с советским руководством. И он не собирался этой возможности упускать.
Подобный политический расклад предвещал бурю на приеме в Вестминстере. Рэб Батлер на это рассчитывал. Он, как и другие его коллеги по партии, предвидел возможность идеологической стычки между русскими коммунистами и британскими социалистами. И создал для нее необходимые условия. Конфликт советской делегации с лейбористами мог принести дополнительные дивиденды консерваторам как в отношениях с Кремлем, так и внутри страны, показывая партию тори в лучшем свете, как прагматичных переговорщиков.
Хью Гейтскелл решительно повернул разговор в сторону политики. Он приветствовал начавшуюся десталинизацию в Советском Союзе. Для него, убежденного социал-демократа, права человека значили не меньше, чем права трудящихся. И он полагал, что перемены в СССР, наступившие после смерти Сталина, должны привести к демократизации советской власти.
— Нельзя добиться понимания своих целей и задач, — заявил он Хрущеву, — одной лишь пропагандой. Зачем вам ручные компартии в Восточной Европе?
После дипломатически выверенных речей Идена, Ллойда и Батлера на проведенных за последние дни переговорах откровения Гейтскелла пришлись Хрущеву явно не по душе. Он не мог не ответить.
— Опять вы, мистер Гейтскелл, жалуетесь и на своих, и на чужих. Приезжайте к нам в Москву, посмотрите, как мы живем. Советский Союз изменился. Он не такой, как был раньше.