Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 57)
Единственное объяснение, думал я, может заключаться лишь в том, что эволюционная цепь не так прямолинейна, как мы предполагали. Скорее, это не цепь, а дерево, отдельные ветви которого могли отмирать в разное время. Не зря в антропологии существует термин — «тупиковая ветвь». Пример тому — неандерталец, которого большинство ученых отказывается считать нашим ближайшим предком. И могли же, думал я, быть времена, когда на планете одновременно обитали на планете существа, весьма разные по физическому развитию и уровню мышления…
Как долго они двигались параллельными курсами?
Не последним ли представителем такой отмирающей (практически уже отмершей) ветви является мой простуженный пленник, сумевший пережить и неандертальцев, и кроманьонцев, и сейчас так трудно дышащий в тесной палатке своего далекого «внука»?
Ветер завывал все сильнее.
В невидимые щели вдувало снежную пыль.
А ближе к утру я вдруг расслышал сквозь шум ветра что-то вроде исполинского вздоха. Палатку встряхнуло, и откуда-то пришло и стало шириться тревожное странное шуршание. Своей непонятностью оно страшило даже больше, чем рев надвигающейся метели. Потом палатку приподняло, и на меня, и на йети хлынули ледяные струи.
Не мешкая, я вспорол ножом полотно и вывалился прямо в мутную клокочущую воду. Ледяной вал накрыл меня с головой и отбросил прочь. В лунном свете я видел, как фантастически медленно обваливаются с крутых каменных стен, окруживших озеро, искрящиеся ледяные козырьки. Они рушились в воду, тонули, а потом так же медленно и страшно вставали из пучин, как исполинские левиафаны, опутанные космами водорослей. Напрасно я бросался в воду, пытаясь пробиться к сорванной полузатопленной палатке с запутавшимся в ней йети. Вода обжигала меня, сбивала с ног, наконец, последних сил хватило только на то, чтобы уйти от нового несущегося к берегу вала.
В который раз за долгие последние сутки я чувствовал, что проигрываю.
С далекого темного склона низвергся камнепад, взрезав тьму огненной дорожкой.
Куртка моя обмерзла, я чувствовал, как схватываются ледяной негнущейся коркой перчатки, брюки, ботинки.
Хочешь жить, сказал я себе, спускайся в долину.
И смирись. С самого начале йети был для тебя слишком фантастическим подарком…
Масса Гималаев еще находилась в тени, но самые высокие вершины осветились и сияли в блистательном одиночестве.
Не зря населяли их шерпы мстительными и злобными богами — было что-то угрожающее в страшной неземной красоте. Огневые капли срывались с длинной, переливающейся радугами сосульки, с тонким звоном падали в снег. Мгновенно разбиваясь, они вспыхивали оранжевыми искрами.
Только в горах можно так быстро сменить пустыню на сад.
Часа через два я уже шел в зарослях барбариса и рододендронов.
Гирлянды ломоноса белыми звездами обвивали кусты, вообще на этом уровне горы казались розоватыми от цветов. Ни один садовник не смог бы создать ничего такого. Чахлые кустики розового и лилового перемежались холмиками изумрудного льда, кое-где даже проткнутого стрелками ранних примул. В неглубоких прогалинах, чистых от снега, поднимались крепкие маки.
Хижина отшельника, как таких называют в Непале — найда-на, была где-то рядом, но отсутствие отчетливых троп сбивало меня, я вышел к хижине неожиданно. Зато сквозь щель в каменной ограде сразу увидел самого найдана.
Его длинные пальцы медленно шевелились, перебирая четки.
Он был стар, согбен, и, увидев его, я вдруг понял, что шерп сюда не приходил.
Увидев меня, найдан поднял голову, встал и молча отправился в хижину, готовить чай. Я вытащил из рюкзака сухое белье, свитер, брюки и переоделся. Потом подошел к низкой ограде, вдоль которой тянулись ящики с цветами, и поднял взгляд на снежную громаду Ама-Даблана.
Я думал о шерпе, ушедшем вниз, в селение.
Это была не самая горькая мысль, я ведь понимал шерпа.
Я понимал, что встреча шерпа с йети была равносильна встрече найдана с хозяином ада — Эрликханом. Что подумал он, увидев страшный (для него) след? Действительно об Эр-ликхане, держащем в руках волшебное зеркало-толи, в котором четко и подробно отражены все грехи и добродетели человека? Или он подумал об аде, великом аде живых существ, которым запугивает буддизм своих верующих? Об аде сопредельном, об аде холодном, об аде непреходящем?
Да, подумал я. Именно видение адов совокупно разрушающих, громко рыдающих, адов, в которых грешники убивают друг друга и вновь и вновь воскресают для вечных страданий, видение адов, в которых люди, увидевшие йети, кипят в котлах и раздавливаются ледяными горами, и могло заставить шерпа оставить меня наедине с Гималаями. Но еще горше было думать мне о потерянном йети, в котором мне хотелось видеть предка сразу всех нас — шерпа, найдана, меня, сэра Ханта и многих других плавающих по океанам, возносящихся в небо, штурмующих горы. Как грешник, у которого ненасытный желудок, но рот не шире игольного ушка, я жаждал открытия, которое всё-таки не состоялось, ибо чем я могу доказать людям то, что несколько долгих часов провел рядом с существом, которое мало кто видел?
Найдан принес чай и стакан крепчайшей, дурно пахнущей водки-рашки.
Найдан был стар, но его волосы не поседели, он связывал их черные пряди тугим узлом. Он слишком давно жил в горах, думая о жизни и смерти, чтобы отнестись ко мне и к моим проблемам с должным вниманием. Его страх перед потерями не имел ничего общего с моим. В этом мире для него все находилось в вечной смене форм, которым сопутствовали свои волнения и страдания.
Колесо жизни… Он хотел вырваться из вечной суеты…
Потому он и жил один, отрешенный от всех наших забот…
Жалобы и тревоги бессмысленны, прочел я в его глазах. Прими жизнь, какой она есть. И согревая ладони горячей чашкой я думал о том, что никогда больше не смогу повторить путь в горы.
Мне хотелось поделиться с отшельником этими своими мыслями, но каменный пол под нами вдруг качнулся, жалобно на полке задребезжала посуда и старик умоляюще воздел руки к небу:
«Гиббозех! Перестань!»
Он просил, он умолял невидимого подводного гиганта, державшего на плечах Землю, обращаться осторожнее с такой хрупкой ношей.
Когда все успокоилось, найдан посмотрел на меня.
Нет, я напрасно думал, что он равнодушен.
Он обратился ко мне на непали.
— Рай… — заговорил он.
— Только попав в рай, странник, ты приобретешь блаженную способность явиться в этот мир всего один раз, как самые великие мудрецы, и тем достигнуть нирваны… Почва рая, запомни, состоит из рассыпанных кораллов, лазурита, чудесного хрусталя, и она всегда плодородна… Пыль не пылит там, нет предметов неприятных на вид… Там все прекрасно, там не найдешь ничего такого, что не было бы поучительно для ума и радостно для сердца… Там нет мрака… Там вечно блистает будда Абида, а над водой в тихом свете летают разные птицы, только по цвету и по голосу похожие на наших… Там нет гордецов и лжецов, постоянно преумножающих зло и вред… Там все называют друг друга только добрыми словами «милый» и «друг», и обладают великим свойством помнить все прежние чудесные деяния… И только там знают все самые тайные мысли прежних людей…
Иногда он воздевал руки к небу.
А я слушал и думал: нет, найдан, меня уже не обратить в эту веру.
Я видел многие войны и видел многие радости. Я видел людей, умирающих от голода, и видел людей, скучающих среди своих колоссальных богатств. Того, что я помню, ты просто не можешь знать, несмотря на всю святость. Если я хочу рая, то, наверное, на земле, для всех. И если я хочу видеть не птиц, то вовсе не потому, что они напоминают наших только своими голосами…
Но я понимал слова найдана.
Глубокой ночью меня разбудила кукушка.
Где-то в ночи, невидимая, она страстно выкрикивала нечто похожее на английские слова — «брейн-фивер».
Воспаление мозга.
Да, так она и кричала.
«Брейн-фивер! «Брейн-фивер!»
И снова, и снова: «Брейн-фивер!»
Я со страхом ждал каждого ее очередного выкрика.
Я боялся, что легкие птицы не выдержат, с таким отчаянием и надрывом выкрикивала она свою безумную фразу.
Но спать я уже не мог.
Встал, умылся. Собрал запас галет, сунул в карман пистолет.
Потом нашел ледоруб.
Обулся.
Проходя мимо кельи, осторожно глянул в окно.
Найдан тоже не спал. Он безмолвно сидел на соломенной подстилке, перебирал длинными темными пальцами четки, а на деревянной полочке перед ним стояли крошечные фигурки будд.
Там был Шакьямуни со своей нищенской чашей в руках.
И там был грядущий будда Майдари, весь красный, как цветок мака.
И ещё там был рябой будда Арьябало — одиннадцатиголовый и многорукий.
И Бодхисаттва Манжушри там был — с книгой и лотосом.
И были других будды.
Раздетые до пояса, они сидели безмолвные, поджав под себя толстые ноги, потупив всевидящие, понимающие глаза, незримо вслушивающиеся в молитвы людей и выкрики безумной кукушки.
И я снова двинулся в горы.
Шагах в ста от меня два больших волка скачками ушли вверх по склону.
Я видел, как они добрались до вершины гребня и долго бежали на фоне утреннего неба, упорно перепрыгивая с камня на камень. А передо мной на каждом шагу открывались всё новые и новые чудеса — то крошечные долинки среди отвесных скал, то каменные пещерки, в глубине которых, как коричневые грибы, наросли осиные гнезда, то изящные аметисто-голубые примулы с желтыми пятнышками в цветках, уместившихся в сыром мху, как в гнезде…