Геннадий Прашкевич – Я видел снежного человека (страница 45)
Шли люди из племени кых. У них даже языка нет, но старуха и таких понимает.
В воздухе рябило от пакостливых духов-паджулов, но Старухе и это не мешало. Пусть играют. Она возвышалась над тальниковой веткой и у её ног лежала дряхлый пёс Погиль. Оглядываясь, Старуха видела всю сендуху. Видела, как одиноки пересекающие снежную пустыню. Видела, как все далеко друг от друга живут, не встречаются по полугоду. Кругом бесконечная снежная сендуха.
«От моей юрты до твоей юрты».
Двое в цепочке людей узнали друг друга, нежно потёрлись носами, чюхчи, наверно, и дальше пошли.
Надо идти. Так мир устроен.
Если людей в сендухе станет очень много, мысли совсем запутаются.
Вон старый Шалга, олюбенец, узнал потерянного брата, приткнул мокрый нос к его гладкой щеке, сильно потянул воздух: «Етти!» Так сказал. Значит, олюбенец. Юкагир бы сказал: «Мэколдэк!» А олюбенцы сказали друг другу: «Етте!» и пошли дальше. Дымовое отверстие в оставленной ими урасе затягивает пыльная паутина, плесневеют каменные котлы, но им уже всё равно. Под яркой луной идут на Кукушкину. Балуются пакостные духи-паджулы, яростно разгорается северное сияние, это, наверное, Красный червь плохо спил, ворочается. Да и как спать, если скушал плохого коряка?
«Хэ! Туйкытуй узнает меня».
Ворон непонятно ответил: «Крух».
«Значит, узнает», — обрадовался Ойче.
И ворон поддержал: ты не ходи дальше. Намекнул из своего мешка: мохнатый, наверное, в урасе остался, с хозяйкой остался. «Как животики круглеют на рассвете». Намекнул: мохнатый плохо охранял Сказочную рыбу. Вот уходит Сказочная рыба с ана-пугалба. Пожалел: ты простой одул.
«И ты простой», — пожалел Ойче.
«Крух. Не думай так».
«Почему?»
«Я долго живу, много знаю».
«Хэ! Как долго? Скажи число лет».
«Нет такого числа. Предел знания!»
«Тогда зачем идёшь на Кукушкину?»
«Крух! Это я не иду. Это ты несёшь меня».
«Но ты же сам летать не можешь».
«Крух», — рассердился ворон и стал ругать пакостных ду-хов-паджулов.
Из-за них дышать трудно. Если все налетят, вообще можно задохнуться. Даже сильный охотник, увидев облачко ду-хов-паджулов, отступает в сторону. Если, конечно, не идёт на Кукушкину.
«Крух! Тебе этого не надо».
«Крух! Путай следы».
Прямо из мешка говорил:
«Зачем тебе на Кукушкину? Путай следы. Ты совсем простой одул, все равно попадёшь на реку. Или чюлэни-полут поможет тебе, или дед сендушный умело поправит кость».
«Край света хочу увидеть».
«А Туйкытуй как?»
«К ней хочу».
«Крух».
Ворон замолчал.
Наверное, не знал, что ответить простому одулу.
Вот живёт много, очень много живет, вот уже столько прожил, что числа нет для точного выражения, разве что —
«Туйкытуй уже видит тебя. — Так сказал ворон из мешка. — А Старуха ещё не видит. И пёс Погиль не клеймил ни тебя, ни девушку. Прыгай на берег. Старуха не обернётся. Допрыгнешь — уйдёшь. Только путай следы и не разговаривай с теми, кто идёт на Кукушкину».
Увидел идущего за Туйкытуй человека.
Тёмный балахон вышит белым волосом из бороды оленя.
Наверное, большой человек, но кто он — понять не успел. Опять налетели духи-паджулы, мелкие как комары.
«Прыгай на берег, Ойче. Хватай Туйкытуй за руку. Если ты такого хочешь, значит, ваши руки встретятся».
«Хэ! Ана-пугалба с нею».
«Тогда пусть уходит с ним…»
«Мохнатый обещал сторожить…»
«Так всегда, — с грустью сказал ворон. — Один уходит, другой обещает сторожить. Один всё выполняет, другой — ничего не выполняет. Всё равно потом встречаются на Кукушкиной…»
«Как уведу, если ана-пугалба держит Туйкытуй за руку?»
«Крух! Отстань».
Мешок задёргался.
Это ворон воевал с духами.
Склевал бы всех, да столько не склюёшь, много их и мелкие.
Сердито называл духов
Ворон тоже сердился: «Крух».
Но Ойче насторожился.
Раз так, подумал, прыгну на берег.
И пожалел ворона: «Ты же останешься на Кукушкиной…»
«А ты вернёшься в знакомую урасу…»
«С Туйкытуй?»
«Крух!»
Все было непонятно и страшно в колеблющихся громадах света, в бесконечной перепутанице красного и зелёного, будто в мёрзлой сендухе кололи наплывший отовсюду прозрачными тёмными горами лёд, и битые куски его, злобно вспыхивая, взлетали над краем света. Если бежать сквозь такое сияние, даже Старуха зажмурится. Если ухватить Туйкытуй за руку, ана-пугалба от неожиданности выпустит её руку. Так побежим в сторону от Кукушкиной.
«Как в сторону? — испугался. — Разве так бывает?»
«Крух! — печально согласился ворон. — Так не бывает. Но ты прыгай на берег. Но не беги сразу. Иди вместе с другими. Схвати руку Туйкытуй».
«Хэ! Она не узнает…»
Опять налетело облако паджулов.
На реке и в сандухе запахло гнилым болотом, дохлыми лягушками. Идущие закрывали носы рукавами. Духи, визжа и хихикая, налетали то на одного, то на другого, особенно набрасывались на ана-пугалба, у рта мохнатого. «Ты медведя бьёшь, белку, росомаху. Ты падающие снаряды на лис настораживаешь. Страсть. Ты жирного оленя кушаешь. Нам тоже всякая еда нужна. Ты убьёшь кого, оставляй потроха нам. Оставляй кишки нам».
Старуха слышала визг и хихиканье, но не оборачивалась.
Давно надоели.
Даже подняла над плечом свой полупрозрачный гнилой палец.
Давала понять: ничего не давайте паджулам!