Геннадий Прашкевич – Пирамида Хэссопа (страница 5)
«Точнее, к вопросам перераспределения информации».
«Экономической».
«Прежде всего».
На экране появился человек.
Предполагалось, что это и есть доктор Хэссоп.
Он сидел спиной к камере, и я невольно перевел взгляд на портретный набросок, сделанный рукой Дафф. Сравнивать было трудно, но ведущий представил неизвестного именно так.
«Незаконное перераспределение информации тем и опасно, что постоянно существует угроза залезть не в тот карман, -произнёс доктор Хэссоп (если это был он) глуховатым голосом. - Общее развитие национальной промышленности в немалой степени зависит от информации, полученной у партнёров. Конечно, мы предпочли бы традиционные партнёрские отношения, то есть открытые публикации, отчёты о производственных процессах, доклады на специальных встречах, дискуссии и обсуждения, обзоры финансовых рынков, ярмарки, выставки, наконец, прямые переговоры. Есть множество методов, позволяющих сохранить честность в чисто деловых отношениях. Впрочем, не будем наивными. Многие сегодня понимают, что украсть проще, чем создать. Украсть дешевле, чем просто договориться. Подкуп, тайное наблюдение, сманивание специалистов, хищение чертежей и технических разработок, шантаж. Мы живём в реальном мире, отсюда и все эти незаконные практики. В конце концов, промышленный шпионаж существовал ещё во времена фараонов, а может, и в каменном веке. В сущности, нам остаётся одно: мириться с состоянием текущих дел. Разумеется, действуют и специальные структуры, но их деятельность никогда не была особенно успешной. Я думаю, неэффективность этих структур вызвана, прежде всего, тем, что до сих пор не донесена до широкой публики важная мысль: преступление не окупается. Я это всегда утверждал. Преступление не окупается. А без ясного понимания этого тезиса проблему незаконного перераспределения информации решить нельзя. Незаконное перераспределение информации всегда суть преступление, – повторил доктор Хэссоп, как мне показалось, огорчённо. – Оттопыренный карман всегда притягивает чужую руку. И однажды рука может залезть не в тот карман. То есть кто-то однажды может получить информацию, с которой не справится».
Голос доктора Хэссопа зазвучал более приглушённо.
«Я не знаю, имеем ли мы дело с террористами. Если это террористы, то не совсем обычные. У них свои цели и свои методы. У них своё оружие. И мы представления не имеем, чего они хотят от нас. Может, помочь нам…»
Наверное, слова доктора Хэссопа удивили не только меня.
«Однажды в Атланте глубоким вечером прямо на улице ко мне подошёл мужчина – типичный англосакс в глубоко натянутом на лоб сером берете. По виду он точно не благоденствовал, но и нищим его нельзя было назвать. Он шепнул мне, оглядываясь на вечернюю улицу: «Хотите купить чудо?» Не скрою, такие предложения меня всегда интересовали. Истинное чудо, как вы понимаете, единично, его нельзя повторить, истинное чудо многого стоит. Я с детства интересуюсь всем тем, что может попасть в эту загадочную категорию. Вынув из кармашка сигару, я похлопал себя по карманам в поисках зажигалки. И даже повторил вопрос: «Купить чудо». И даже добавил: «Конечно. Если чудо настоящее». Незнакомец понимающе кивнул: «Истинное чудо не может быть не настоящим» и нервным движением поддёрнул длинный рукав потрёпанного плаща. Пальцы у него оказались длинными, а безымянный был украшен тёмным перстнем по виду медным. Я тогда так и подумал: медный. Не мог же этот тип нацепить на палец перстень из платины. Но в перстне в его крошечном гнезде для драгоценного камня (сам камень отсутствовал) светилась крохотная искра. «Прикуривайте». Я прижал кончик сигары к перстню, раскурил и с удовольствием выдохнул дым. Только после этого я поинтересовался, сколько может стоить такая оригинальная зажигалка? Оглянувшись, незнакомец назвал цену, которая в тот момент показалась мне не просто завышенной, а чрезвычайно завышенной».
«Вы и теперь так думаете?»
«Нет, теперь я так не думаю, – огорчённо произнёс доктор Хэссоп. – Теперь я пытаюсь понять, что могло развить и поддерживать такую температуру в гнезде для камня и не обжечь при этом палец. «Надо бы сбавить», – произнёс я машинально и услышал в ответ: «Милорд, я не торгуюсь». Появление копа у газетного киоска неподалёку от нас спугнуло моего визави, и больше я его никогда не видел».
«Но если вы считаете, что преступление не окупается, и в то же время консультируете этих, так сказать, узких специалистов по распределению информации, то возникает вопрос – зачем?»
«А если я опять встречу человека с чудом?»
«Что вы имеете в виду? Пропавший перстень или эту появившуюся в пустыне Пирамиду?»
«И то и другое».
«Но перстень пропал, а Пирамида…»
«Ну, ну, – доброжелательно кивнул доктор Хэссоп. – Продолжайте».
«…а Пирамида – мираж. Так утверждают некоторые ученые. Известно, что орегонской Пирамиды нельзя коснуться. К ней нельзя подойти. Говорят, это просто гигантская голограмма…»
Дафф недовольно выключила телевизор.
«Не понимаю, – пожал я плечами. – Если доктор Хэссоп всячески оберегал Пирамиду и даже не позволил нашим боевым ястребам разбомбить её, то кто и зачем так безжалостно сжёг его в собственной квартире?»
«А кто пытался сжечь тебя в твоей квартире?».
«Вот я и говорю, что не понимаю этого, Дафф».
«Тогда иди в ванную, – решила он. – Полотенца в шкафу. Не представляю, как тебя одеть. Может, послать кого-то в твою квартиру?»
«Дафф! У меня нет квартиры! У меня ничего нет».
«Хорошо. Скажи свои размеры, я позвоню в ближайший молл».
«Только никаких бархатных штанов», – обречённо произнес я и побрёл в ванную.
И неожиданно оказался в центре праздника. Наверное, так радуют себя только художники. Не знаю, был ли я первым посетителем этой чудесной импровизированной выставки. Большому чёрному одуванчику на кафельной стене я сразу сказал: «Привет». Такие же одуванчики я видел в мастерской – на настольных часах. А здесь весь кафель был расписан этими чудесными цветами.
Пели мы всю ночь про твою, счастливец, про её любовь и девичьим хором благовоннолонной невесты с милым славили ночи.
Но не всё ж тебе почивать в чертоге! Выйди: светит день, и с приветом ранним Друга ждут друзья. Мы ж идём дремотой сладкой забыться.
«Я опять твоя», – гласила надпись.
Сладкие орфоэпические упражнения.
Я не думал, что датчанка или норвежка может позволить такое.
«Рыбалка запрещена». Это было начертано над ванной. А в самой ванне: «Это ещё не дно». И тут же дважды повторено: «Это ещё не дно, Дафф». И всякие другие необычные и возбуждающие словечки, которые я не хочу повторять. Похоже, Дафф металась тут, как золотая рыбка в аквариуме.
Дафф как почувствовала и приоткрыла дверь.
– Прости, забыла тебя предупредить, Джи…
– Ничего. Мне приходилось бывать в уборных артиллерийского полка…
Дафф улыбнулась. Чуть ли не впервые за сутки. Она вдруг посмотрела на меня оценивающе. Я стоял перед нею абсолютно голый и ненавидел её. Я чувствовал, что прикасаться к ней нельзя, как к этой проклятой Пирамиде, о которой толковал доктор Хэссоп. Я чувствовал, что даже шевельнутся сейчас нельзя. Она что-то решала для себя. «Моё имя смрадно более, чем птичий помёт днём, когда знойно небо», – взвыл в комнате голос Гарри Шледера. Наверное, автоматически включился музыкальный аппарат. Песенки Гарри Шледера вновь, как двадцать лет назад, крутил весь Нью-Йорк, такие возвращения случаются. Датчанка не оказалась в стороне от повального увлечения. «Моё имя смрадно более, чем рыбная корзина днём, когда солнце палит во всю силу».
– Это не о тебе, – негромко произнесла Дафф.
«Моё имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу. О-о-о, почему моё имя так смрадно? – вопил и рыдал Гарри Шледер. – Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?»
– Это не о тебе, – повторила Дафф.
Произошло то, что произошло.
Бормотал приёмник. Мы валялись на простынях.
Простыни были белые, но с чёрными одуванчиками на уголках.
Не знаю, что чувствовала Дафф. Она не раз утверждала, что в её мастерскую всем открыт вход, но личные комнаты (их было две) мало кто видел. Для этого нужна веская причина, сказала она, ответив на первый поцелуй. Это окупится, подумал я, и рассказал ей про прыткую старушенцию. Не знаю, текла ли в жилах Дафф кровь Гамлета, но сомнения её всё время касались самых простых (а значит – вечных) вещей. С большим сомнением, например, она рассматривала листочки, извлечённые из чужой сумки. «Какой в них смысл?» Я целовал её в плечи: «Тоже не понимаю». И снова целовал плечи, её кожу, локоть, под которым красовалось тату – чёрный одуванчик, и такой же был виден под левой грудью, почти над сердцем. А она тем временем добралась до ксерокопии списка, выхваченного из огня, по крайней мере, края переснятой бумажки выглядели обугленными. Я ждал, что Дафф расслабится, увидев мою фамилию. Я сейчас видел список её глазами. Кронер-младший… Джон Лесли… Доктор Хэссоп… Леонард Джилли… Я целовал её шею и знал, что сейчас она повернёт голову, и наши губы, наконец, встретятся. Миддл виллидж (Кронер-младший)… Гринпойнт (Джон Лесли, точнее, его дочь)… Лонг-Айленд (Леонард Джилли)… Вудсайд (доктор Хэссоп)… Я ждал реакции на имя Джи Тотлера – и дождался.
– Куда ты теперь?