Геннадий Прашкевич – Пирамида Хэссопа (страница 3)

Когда мои цитаты включаются в серую обыденную речь, она расцветает, она звучит, как музыка. При этом редко кто узнаёт меня на улице, я один из всех, но это тоже признак исключительности. Господи, всё, что ты делаешь, взмолился я про себя, ты делаешь во благо. И в вагоне метро я сразу смиренно уткнулся лицом в ладони. Господи, все твои деяния направлены на то, чтобы выделить думающего человека из животного мира. Если нам ещё не всё в этой жизни удаётся, это наша собственная вина, а вовсе не твоя ошибка, ибо нет на тебе ни вины, ни ошибки, это всего лишь наше неумение понять, что происходит с нами. Пожары, пугающие Нью-Йорк, наводнения в южных штатах, газовые взрывы в Техасе, крушение кораблей, аварии на атомных станциях. Или вот Пирамида, которой мы не можем коснуться руками. Но ты-то знаешь! Фермер Кросби из Кукурузного штата всю жизнь экономил каждый цент, недоедал, не давал отдыха близким и в итоге (нажив к сорока годам все мыслимые болезни) продлил (благодаря некоторым сбережениям) свою бессмысленную жизнь на целых семь лет, наполненных только ужасающей болью, ужасающим отчаянием. А фермер этот был не самым плохим человеком. Так почему несчастья обрушились на него? Может, это именно он помочился на улочках Помпеи, пожалев несколько центов на общественный туалет? Нет, фермер Кросби никогда не бывал в Европе…

«О чём я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звёзды».

Как постигнуть твои замыслы, Господи? Ты лучше нас знаешь, в чём каждый из нас нуждается. Может, бессмысленные пожары в Нью-Йорке, о которых сообщают в газетах чуть ли не каждый день, это твоя реакция на бархатные штаны Манчини?

Поезд трясло. Вдруг вспыхивал и снова садился свет.

Толчки. Снова толчки. Лязгнули, открываясь, металлические двери.

Сразу вошло много людей, в вагоне стало тесно. В сторону Квинса поток пассажиров никогда не иссякает. Вновь послышался свисток, вагон тряхнуло. Я стоял у самых дверей, и какая-то прыткая старушенция всё время крутила головой, будто боялась чего-то. В руке у неё была старомодная кожаная сумочка, нельзя сказать, что потасканная, зато объёмистая. На голове – широкополая шляпка, не совсем уместная в таком месте, как метро. Мы, собственно, приближались к станции Квинс Плаза. «Подержите», – вдруг попросила старушенция. Сумочка у неё оказалась тяжёлая. Я держал сумочку за короткий кожаный ремешок, а старушенция ловко вынула зеркальце. Высшие силы, подумал я, накажут её за неуместное кокетство и любопытство. Она не столько смотрелась в зеркальце, сколько пыталась рассмотреть меня. Могла прямо посмотреть в глаза, я бы не возражал, но она предпочитала делать это исподтишка. В этот момент поезд остановился, двери лязгнули и раскрылись. На секунду свет совсем погас, и толпа вынесла старушку из вагона. А вот сумочка осталась в моих руках.

Кондоминиум стоял среди зелени.

Конечно, мрачноватые коридоры, зато в комнатах прохладно.

С чужой сумочкой в руках я поднялся на третий этаж, не вызывая лифта. Каждодневная тренировка. Кот неторопливо потёрся о мои ноги и снова улёгся на коврик в прихожей. Подобрав газету под дверью, я прошёл в кабинет. За те три года, что я живу один, кабинет стал таким, о каком я мечтал когда-то. Полки с книгами и документами, наваленными без всякой системы, огромный стол с двумя компьютерами. Лазерный принтер, который не мешало бы выключить, от него несло как от печки; сканер, карандаши, халат на спинке кресла. Осколки разбитой утром чашки я отгрёб ногой к шкафу, но пара-другая поблёскивала у стола. Просто так тут не наведёшь уборку, подумал я, легче сменить квартиру. И бросил чужую сумочку на стол, она беспорядка не увеличивала. К чёрту всех самых прытких старушенций мира, к чёрту всех итальянцев в жёлтых бархатных штанах, к чёрту датчанок и норвежек с их непримиримым равнодушием. Прежде всего - душ. Сейчас я приму душ, а потом позвоню Дафф. Я не упомяну о бархатных штанах, но она поймёт. Просто скажу ей, что с прекрасным именем Дафф можно жить на свете весело и достойно, если, конечно, придерживаться некоторых правил. Всё-таки старушенция в метро меня завела, я злился.

Приняв душ, я сварил крепкий кофе и уселся с газетой в кресло.

Халат был на поясе. Я не завязал его, представив, какой зной вываривает сейчас улицы Нью-Йорка. Без всякого пиетета вытряхнул содержимое чужой сумки на стол, отпихнув немытые кофейные чашки. Никаких пилок, массажных щёток, салфеток, губной помады, ключей, ручек, просто пачка густо и мелко исписанных листков, все на удивление аккуратные, пронумерованные. Пара листков упала на пол. Я поднял их. «Елтыпр напараве уелс нахтаби…» Наверное, это что-то означало. «Сумерч рети душ аг позищат айби...» Может, и это могло что-то означать. «Лихс гас мустилаконфил…»

Таких записей было много. Похоже, с листками работал безумец или иностранец. «Ух-таби мол…» Я так и представил жёлтые бархатные штаны. Прыткая старушенция, кстати, вполне могла сбежать из психиатрической лечебницы Кингз Парк, той самой, что всё ещё функционирует на Лонг-Айленде. «Убежище лунатиков» – так её называют. Трудотерапия, лоботомия, электрошок. Не хочешь, а выскочишь оттуда прытко. Наверное, старушенция не случайно ловила моё лицо в зеркальце. Говорят, в Кингз Парк случались даже убийства, а что первым сделает замешанный в убийстве человек? Ну, конечно, попытается выбраться за пределы лечебницы и кинется в сторону Квинса. Там много парков, там прохладно, хотя по официальной статистике бывшие пациенты Кингз Парк чаще попадали в мутные воды Гудзона. Листки прыткой старушенции не заинтересовали меня даже там, где мелькали узнаваемые слова. Например: «Плавающая радиоволна». И опять: «Плавающая радиоволна». И опять: «Плавающая волна, время неважно». И тут же вместо объяснений: «Лапхс напирдам». Коротко и ясно. Кажется, я всё ещё злился.

Отложив листки, я дотянулся до газеты, подобранной под дверью.

Первую станицу украшал портрет старика, показавшийся мне знакомым.

Пирамида. Опять Пирамида. «Часто ли ты думаешь о Пирамиде?» А вы часто думаете о белых китах? Но лицо старика я недавно видел. Говоря о вырождении человечества, итальянец в бархатных штанах ткнул пальцем в набросок именно этого старика, похожего на их итальянского Леонардо, только не такого волосатого. Охра и сепия, так его написала Дафф. Среди множества рук, украшавших стены мастерской, лицо старика было единственным лицом. И в нём действительно было нечто леонардовское. Может, лоб, потому что всё же лицо своё он закрыл руками, глядя сквозь них, как сквозь прутья живой решётки. Несомненно, исключительный старик, и руки у него были исключительные - в узелках вен, сухожилий, с тёмными, плохо обрезанными ногтями. В общем, я боюсь того, что знаю о мире и о людях, но этот старик меня как-то особенно отталкивал. Даже больше, чем Манчини. Мир вырождается? Только итальяшка может придумать такое.

Но газетные заголовки слов Манчини не опровергали.

«ПОЖАР НА ВУДСАЙД». Конечно же, это Квинс, это Таймс сквер, от меня до места пожара ехать минут десять. «СМЕРТЬ ДОКТОРА ХЭССОПА». Смотрите-ка, старикан опять попал мне на глаза. «ПИРАМИДА ОСТАЁТСЯ БЕЗ ЗАЩИТНИКА». Ничего удивительного, ведь речь шла о том самом докторе Хэссопе, которого в некоторых своих репортажах я подавал как алхимика, за его неистребимый интерес ко всему необъяснённому.

«Нам есть чего бояться, - цитировались в газете недавние слова доктора Хэссо-па. - Например, эти взрывы. Я говорю о последних взрывах в Нью-Йорке. Вспышка света, и - всё! Ни взрывной волны, ни грохота. И никаких пороховых погребов, никаких складов оружия. Ослепительная вспышка, и всё! А ещё я знал человека, - рассказывал доктор Хэссоп, - которому посчастливилось держать в руках очень странное вещество. Оно походило на кусок прозрачного красноватого стекла, имело раковинистый излом и бледно светилось. Человек, владевший этим веществом, должен был прийти ко мне поздним вечером осенью пятьдесят седьмого года, но не пришёл, а через несколько дней его труп нашли на берегу Гудзона. И я знал человека, который своими глазами видел «олово с зелёным свечением». Так он его описывал. Может, это был таллий? Но таллий испускает зеленоватое свечение, только будучи сильно нагретым, а тот человек держал своё «олово» в ничем не защищённой руке^»

Но больше всего доктор Хэссоп прославился как защитник Пирамиды.

Он первый описал её появление. А когда специалисты убедились, что войти в Пирамиду не удастся и даже приблизиться к ней нельзя, он первый взял под защиту её исключительность. В этом я его понимал. Известно, что всё мешающее истинному прогрессу можно решить силой. Это ускоряет пробег. Звучит цинично, но мы всегда должны помнить о будущем. Пирамиду невозможно потрогать руками, к ней невозможно даже приблизиться, так в чём дело? А давайте нанесём авиаудар по Пирамиде. Такие акции не раз приводили американцев к успеху. Ну, скажем так, вроде как к успеху. Нанесём удар и в итоге, наконец, коснёмся святого, или же эта проклятая Пирамида исчезнет и не будет больше сбивать людей с толку. К чести доктора Хэссопа, он сумел провести многоходовую операцию, сформировав правильное лобби в Конгрессе. Доктор Хэссоп, несомненно, был влиятельным человеком. Он нашёл убедительный довод. «Ни одна американская бомба не должна упасть на американскую землю». Приглашать специалистов со стороны не решились даже неукротимые.