Геннадий Прашкевич – Пирамида Хэссопа (страница 1)
Геннадий Прашкевич
Пирамида Хэссопа
«Я рисую руки, а не пирамиды», - сказала Дафф.
Она была датчанка или норвежка, не знаю. Дафф Твидсен.
Она даже смотреть не хотела на снимки в газетах. «Пирамиды - это где-то в Египте. Там им место. Я не езжу так далеко. С меня достаточно рук». Она имела в виду человеческие руки. Она рисовала только человеческие руки. Она смотрела на мир сквозь кустарник скрещённых пальцев, через длинные ряды выставленных перед лицом рук. «Сохо - твоя тюрьма», - сказал я. «Зато я рисую руки, - упрямо ответила Дафф. - Мне это нравится. Я не строю иллюзий, не читаю твоих книг и не любуюсь придумками мошенников, особенно когда они объявляют свои выдумки исключительными». Всё грандиозное и исключительное Дафф считала мошенничеством. Что-то вроде президентских скульптур в горах Южной Дакоты. Туда она тоже никогда не ездила, но считала, что высекать в гранитном массиве скульптуры президентов - нелепо. Лучше их не убивать.
«Зовите меня Бесс, - сказала она итальянцу. - Так меня зовут друзья».
Итальянец удивился: «Почему Бесс?
Это что-нибудь значит?»
Она ещё раз удивила Манчини: «Бог -моя присяга».
После моего категорического отказа ехать к Пирамиде мир виделся итальянцу исключительно в мрачных тонах. А меня зацепили слова Дафф. Она действительно не дочитала книжку, подаренную ей, а ведь книжка расходилась потрясающими тиражами. «О чём я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звёзды». Название несколько длинноватое, признаю, но не обязательно дочитывать каждое слово. Дафф никогда не расспрашивала меня о странах, в которых я бывал, о событиях, в которых участвовал. Зато она часами могла обсуждать несусветную чепуху, например, рассуждать о ранних мимозах, о вздувшейся на руке вене, о бродвейских театриках. Она верно служила своему призванию и делала всё, чтобы выразить на холстах действие тех сил, присягу которым тайно дала. Руки на её холстах поражали разнообразием. К некоторым (не обязательно мужским) я относился ревниво. Я не знал её близких друзей, она предпочитала не говорить об этом и, даже оставаясь вдвоём, мы не касались этой темы. Как правило, я встречался с Дафф в Сохо в её мастерской на Метле, на улице Брум. Незаметную дверь в стене среди чёрных чугунных решёток легко можно было пропустить, если бы не алые слова: «Спасибо, что зашли». Именно так. Не знаю, привлекало ли это потенциальных покупателей, но со стен некоторые работы Дафф время от времени исчезали.
«Спасибо, что зашли».
Если честно, стоило зайти.
Холсты на стенах - это само собой, но огромный круглый стол в южной стороне студии тоже стоил внимания. И беспорядок стоил внимания, отменный беспорядок, который вполне мог поспорить с тем, какой я устраивал в своей собственной квартире в Квинсе. Правда, беспорядок, создаваемый Дафф, был точно выверен, он не раздражал. Стеклянные стильные статуэтки, настольные часы, расписанные от руки чёрными одуванчиками. Коробки из-под печенья, из которых торчали кисти и карандаши; тюбики гуаши и акварели, растворы в пузатых флаконах. Медная фигурка льва, больше похожего на рыжего шотландца, не знаю почему, но напрашивалась именно такая аналогия. Непонятные талисманы и безделушки. Запомнить всё это вряд ли кому удавалось, я, например, постоянно упускал из памяти то старинную брошь, то пепельницу дымчатого стекла, то полированный ящичек с картонными библиографическими карточками. Что за карточки? Зачем? Кто сейчас пользуется библиографическими карточками?
Но главное - холсты на стенах.
Руки, руки, руки, руки, руки, руки.
Я привёл итальянца к Дафф не потому, что был уверен в его покупательной способности (это сам собой), а чтобы смягчить отказ ехать с ним к Пирамиде. Что мне там делать? Я и думать об этом не хотел. Говорят, Пирамида грандиозна. Но о грандиозном проще писать в своём кабинете. О грандиозном проще размышлять, стоя у окна и глядя на звёзды. Совсем не обязательно ехать через раскалённую потрескавшуюся пустыню. Уверен, к концу путешествия бархатные штаны Манчини потеряют свой шарм. Шикарные жёлтые бархатные штаны, Манчини признался, что в его роду все такие носили. Зато твои родственники не бывали в Сохо, возразил я. А что, Сохо уже не Америка? Манчини завалил меня тысячами вопросов. Тоже причина не ехать с ним к Пирамиде. Я представлял, как возрастёт поток его вопросов, когда он увидит (или не увидит) саму Пирамиду. Пытаясь смягчить отказ, я полдня таскал его по антикварным лавкам Сохо, по чудным салонам старинной мебели, по художественным мастерским. Картины и мебель, статуэтки и графические листы, веера и трости, фарфор и стекло. «У нас исключительная страна». Итальянцу мои слова не нравились. Наверное, в Италии тоже есть какие-то там художники, поэтому он и злился. А мастерская Дафф добила его. Прежде всего тем, что там было прохладно и тихо (в Италии везде, наверное, душно и шумно), и не было никаких посетителей.
«На что тут надо смотреть?»
«На руки», - указал я взглядом.
Он, наконец, обратил внимание на холсты, беспорядочно развешенные по стенам.
И так он смотрел минуту, другую. И так он смотрел на все эти многочисленные человеческие руки - в морщинах, как дубовая кора, раскрытых, как цветы. И на руки, вообще непонятно кому принадлежащие.
«Это всё?»
«А этого мало?»
«Мир вырождается».
Таков был приговор Манчини.
Он не смотрел на Дафф, как раз вышедшую из своей комнаты (ещё одна дверь, которую можно не заметить). Говоря о вырождении, итальянец, несомненно, имел в виду старика, похожего на Леонардо, только не такого волосатого. Охра, немного сепии. Волос, в общем, немного. Но ведь и Сохо не район Рима. В старике всё равно было что-то леонардовское. Я имею в виду да Винчи. Может, то, что лицо он закрывал руками. Как Дафф, он смотрел на мир сквозь длинные, чуть расставленные пальцы. Наверное, боялся рассмеяться. Несомненно, исключительный старик, и руки у него были исключительные, все в узелках вен, сухожилий, с тёмными, плохо обрезанными ногтями. Я боюсь того, что знаю о мире и о людях, но старик сейчас отталкивал меня меньше, чем Манчини. Мир вырождается? Да только итальяшка может придумать такое.
На Дафф был тонкий халатик. Свет, падавший в окно, отчётливо прорисовывал её силуэт. Мы отчётливо видели её прямые датские ножки. Или норвежские, неважно. Впрочем, даже это не примирило итальянца с действительностью. Свет пронизывал халатик Дафф, и за её плечами в окне мы видели часть Метлы: фасады с чёрными чугунными лестницами, неспешно двигающийся даб-лдеккер с очередной экскурсией и мрачную башню Трампа. «Чайна-таун, это туда?» -спросил Манчини. Его уже интересовал китайский квартал, а не мастерская Дафф Твидсен. Да и вообще - всё, что лежало к югу от улицы Хаустон, его сейчас не интересовало. Ни Лафайет-стрит, ни Гринвич-виллидж, ни Трайбекки, начинающаяся за Канал-стрит. Манчини равнодушно смотрел на холсты Дафф и на их создательницу. Он даже не спросил, нарисовала ли она всё это сама (вопрос иностранца), ему хотелось в китайский квартал, и меня это злило. В исключительной стране Манчини вёл себя как посредственность.
«Вы сказали - Дафф? Как можно жить с таким нелепым именем?»
«Оно легко произносится, - ответила Дафф. - Согласитесь, это уже не мало».
Манчини увидел валявшийся на столике проспект экскурсий в район Пирамиды, и это подняло в нём новую волну раздражения. «Ваши работы ничего нового не несут», - сказал он, ещё раз пробежав взглядом по бесчисленным холстам.
На этот раз Дафф ответила строже: «Мне уже сказали, что вы итальянец».
Он тоже не остался в долгу. «Считайте меня настоящим недалёким макаронником, но у нас есть да Винчи и много ещё чего. Слышали о да Винчи?»
«Я никогда не бывала в Италии».
«У нас бы вам не понравилось».
«Мне говорили, что вся Италия лежит в руинах».
«Ну, если Италия - руины, то руины эти художественные».
«А унитаз всегда унитаз, - заметила Дафф, закуривая сигарету. - Унитазу можно придать художественность, но нельзя превращать в руины».
«Почему же?»
«Это неудобно».
«Ну да. Я замечал, что именно американцам чаще всего приходит в голову пописать прямо на улочках Помпеи или Геркуланума».
Манчини произнёс это, и Дафф обрадовалась: «Знаете, почему я пишу только руки?»
Лучше бы итальянец сказал, что и знать не хочет. Но он честно ответил, что не знает.
«Потому что руки честнее глаз, – сказала Дафф. – Глаза часто врут, а руки всегда честно выдают ваши мысли. Вы сейчас смотрите на мои холсты, как на новенький унитаз, а сами думаете о китайском ресторанчике, где закажете какой-нибудь свой гнусный итальянский вермут. Будь ваши вина лучше, американцам бы в голову не пришло отливать прямо на улицах руин, как бы они ни назывались».
«Нам пора», – посмотрел я на часы.
Дафф не возражала, но итальянец уже кипел.
Он выскочил на Метлу и, не оглядываясь, двинулся к первому же остановившемуся неподалёку двухэтажному автобусу. Проводив его взглядом, я вернулся. В Сохо люди следят за своей внешностью, бархатные штаны Манчини с головой выдавали иностранца.
«Он, наверное, решил, что находится в лондонском Сохо», – заметила Дафф, когда я вернулся.
«Простите моего друга».
Дафф присела на край диванчика.
«Почему вы отказались ехать с ним к Пирамиде? Потому что он итальянец?»