Геннадий Колодкин – ЭХО МИРА (страница 4)

Он поставил на стол две чашки с кофе. Дым от сигареты смешивался с кофейным паром.

– Вот так и живём. Сало есть, хлеб есть. А правды – нет.

Он замолчал, тяжело выдохнул дым. Гена отхлебнул горячий, горький кофе. Тишина на кухне стала плотной, как войлок. В ней слышалось тиканье старых часов и гул холодильника, похожего на уставшего зверя.

– А помнишь, как раньше было? – вдруг спросил Гена, глядя в свою чашку. – Когда пацанами были. Лагеря эти уже снесли, бараков не было. Но старики ещё помнили. И двор был другой.

Евгений хмыкнул, но ничего не ответил. Он смотрел на нож, лежащий рядом с недорезанным куском сала. Лезвие тускло отражало лампочку под потолком.

– Все вместе были, – продолжал Гена, словно уговаривая самого себя. – Праздники во дворе отмечали. Столы выносили. Кто с картошкой, кто с селёдкой. И никто не считал, кто сколько съел. И не было ни сект этих, ни галерей…

– Было, – коротко бросил Евгений. – Всё было. Просто мы мелкие были, не видели. Алкаши и тогда под окнами сидели. И бабы их так же выли. Просто деревья были выше, и казалось, что всё по-другому.

Он поднялся, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Двор внизу был пуст и неуютен. Одинокий фонарь выхватывал из темноты мокрые качели и облезлую горку.

– Вот здесь, под этим деревом, они и пили, – сказал он глухо, указывая пальцем в темноту. – Сперва одна… потом вторая. А дети… Дети смотрели на всё это. И думали, наверное, что так и надо жить. Что это и есть жизнь.

Он вернулся к столу, сел. Взял рюмку, повертел в пальцах, но наливать не стал.

– Время такое, говоришь? – он посмотрел на Гену в упор. – Время – это мы. Мы его таким делаем. Кто-то судится, кто-то в секту идёт, кто-то вешается. А кто-то просто сидит на кухне, режет сало и ждёт, когда всё это кончится.

Гена молчал. Что тут скажешь? Правда, она как это сало – жирная, тяжёлая. Много не съешь.

– Ладно, – Евгений поставил рюмку. – Посидели, и хватит. Тебе, небось, домой пора.

Он не выгонял, просто констатировал факт. Вечер закончился. Разговоры иссякли, оставив после себя только горький привкус, как от дешёвых сигарет.

– Пора, – согласился Гена, поднимаясь. – Спасибо за… всё.

– Да не за что, – Евгений махнул рукой. – Заходи, если что.

В прихожей Гена, натягивая куртку, заметил на вешалке старые женские шлёпанцы – большие, стоптанные, не по размеру. Те самые. Евгений проследил за его взглядом, и лицо его на миг стало жёстким, почти чужим.

– Выбросить надо, – сказал он тихо. – Всё никак руки не дойдут.

Гена кивнул, открыл дверь. Холодный подъездный воздух ударил в лицо.

– Ты это… держись, – сказал он на прощание.

Евгений криво усмехнулся.

– А куда я денусь.

Дверь захлопнулась. Гена медленно спускался по лестнице, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в тишине подъезда. А наверху, на кухне, остался сидеть человек, у которого были хорошие ножи, солёное сало и правда, от которой хотелось выть.

Евгений не сразу убрал руку с дверной ручки. Он стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам Гены, пока последний глухой стук не возвестил, что тот вышел на улицу. Тишина, нарушаемая только гудением холодильника, снова обволокла квартиру. Она была не спокойной, а вязкой, тяжёлой, пропитанной недосказанностью и дымом.

Он вернулся на кухню. Недопитая рюмка, жирные следы на тарелке, кусок сала с белеющим срезом, нож. Всё это выглядело как декорации к спектаклю, который только что закончился, а актёры разошлись, оставив на сцене беспорядок. Евгений машинально сгрёб остатки хлеба в ладонь и бросил в мусорное ведро. Потом взял нож. Лезвие было холодным и гладким. Он провёл по нему пальцем, ощущая идеальную заточку. Хороший нож давал иллюзию контроля. Им можно было ровно отрезать кусок хлеба, аккуратно разделать мясо, защититься, если придётся. Но им нельзя было отрезать прошлое или вырезать из памяти лица тех, кто ушёл.

Он подошёл к окну и снова посмотрел во двор. Фонарь всё так же выхватывал из темноты кусок реальности: качели, горку, старое дерево с голыми, скрюченными ветками. Ему вдруг показалось, что он видит их всех. Вот Васька, ещё молодой, хохочет, запрокинув голову. Вот та женщина, первая, что повесилась, сидит на корточках и курит, щурясь от дыма. А вот и Инсулинка, в его шлёпанцах, пытается подняться по обледенелым ступенькам подъезда, и её тонкая фигурка кажется такой хрупкой, что вот-вот сломается.

Воспоминание было таким ярким, что Евгений дёрнулся. Он отошёл от окна, сел за стол и налил себе полную рюмку. Выпил залпом, не закусывая. Водка обожгла горло, но не принесла облегчения. Только тяжесть в голове стала ещё гуще.

«Выбросить надо», – прозвучал в голове его собственный голос. Шлёпанцы. Он встал и пошёл в прихожую. Включил свет. Вот они, стоят у порога. Пыльные, стоптанные, с треснувшей подошвой. Он помнил, как она пришла в них в последний раз. Как он смотрел на них из окна и думал: «Лыжи». А сейчас они казались просто старой, никому не нужной обувью. Памятником чужой, нелепо закончившейся жизни.

Он наклонился, взял их в руки. Они были лёгкими, почти невесомыми. Он открыл входную дверь, высунулся на лестничную клетку и бросил их в мусоропровод. Глухой, короткий грохот – и всё. Стало ли легче? Нет. Просто в прихожей стало чуть просторнее.

Вернувшись на кухню, он принялся за уборку. Собрал посуду, вымыл, вытер насухо. Завернул сало в пергамент, убрал в холодильник. Протёр стол влажной тряпкой, стирая липкие следы застолья. Он двигался методично, сосредоточенно, словно этот простой ритуал мог навести порядок не только на кухне, но и в его мыслях.

Когда всё было убрано, он снова сел за чистый стол. Взял пачку сигарет, вытряхнул последнюю. Закурил. Дым заполнил лёгкие. В этой тишине и пустоте ему вдруг стало невыносимо одиноко. Не потому, что ушёл Гена. А потому, что ушли все. Одни – в могилу, другие – в секту, третьи – просто растворились в мутном потоке жизни, как Инсулинка. И он остался здесь, в своей маленькой квартире, как на острове. Острове, где есть хорошие ножи и солёное сало, но нет никого, с кем можно было бы по-настоящему разделить и то, и другое.

Он докурил, раздавил окурок в пепельнице. Пора было спать. Завтра снова суд, снова дела, снова эта тягучая, бесконечная борьба за что-то, что уже давно потеряло всякий смысл. Он встал, выключил свет на кухне. В темноте тускло светился огонёк на микроволновке, похожий на далёкий, недостижимый маяк.

«За то, что хорошо сидим», – вспомнил он тост Гены и горько усмехнулся в темноту. Сидим. Просто сидим и ждём. Каждый – своего.

Утро встретило его серым, безразличным светом, просачивающимся сквозь пыльные стёкла. Сон был тяжёлым, без сновидений, похожим на короткую отключку. Евгений встал, по привычке прошёлся по квартире. Тишина. Пустота на вешалке, где раньше висела чужая куртка, и чистое место у порога, где стояли шлёпанцы, делали прихожую непривычно аккуратной и безжизненной.

На суде было душно и нудно. Бумаги, казённые фразы, лица, на которых застыло выражение профессиональной усталости. Евгений отвечал на вопросы механически, слова сами собой складывались в нужные формулировки. Он давно научился отключаться, присутствовать лишь телом, пока мысли блуждали где-то далеко. Он думал о том, что вся эта тяжба, отнимавшая столько сил и времени, была похожа на попытку вычерпать воду решетом. Результат был неочевиден, а процесс изматывал.

После заседания он не поехал домой. Ноги сами привели его к тому самому «Залу Царства». Здание было обычным, двухэтажным, из серого кирпича, с новыми пластиковыми окнами. Только вывеска с золотыми буквами на синем фоне выглядела чужеродно, как дешёвая бижутерия на старом, рабочем платье. У входа стояли две женщины в длинных юбках и платках. Они улыбались прохожим светлыми, отрешёнными улыбками и предлагали тоненькие брошюры. Евгений прошёл мимо, не замедляя шага, но успел поймать на себе взгляд одной из них – спокойный, почти прозрачный, не видящий его, а смотрящий сквозь. В этом взгляде не было ни осуждения, ни интереса. Была только тихая, непоколебимая уверенность, которая пугала больше, чем любая агрессия.

Он дошёл до трамвайного кольца. Здесь, где когда-то стояли бараки для пленных, теперь гудели провода, скрипели вагоны, спешили по своим делам люди. Жизнь кипела, перемалывая прошлое и не оставляя от него даже шрамов на асфальте. Он купил в киоске газету, сел на лавочку. Развернул. «Труд». Или «Гудок»? Какая, в сущности, разница. Заголовки кричали о политике, экономике, о чём-то далёком и не имеющем к нему никакого отношения. Он свернул газету и просто смотрел на трамваи. Они приходили, высаживали одну партию уставших людей, забирали другую и уезжали, дребезжа, в серую городскую даль. Бесконечный круговорот.

Вечером, возвращаясь домой, он зашёл в магазин. Взял хлеба, кефира, пачку пельменей. У кассы его окликнули.

– Жень, привет.

Он обернулся. Это был Игорь, сосед той самой Вали, что «ударилась в секту». Лицо у Игоря было помятое, глаза красные.

– Привет.

– Слыхал новость? Валька-то наша… того. В больнице.

Евгений замер с пачкой пельменей в руке.

– Что с ней?

– Да почки отказали, говорят. Она ж лечиться перестала. Ей эти… певуны её сказали, что вера исцелит. Вот, доисцелялась. Врачи говорят, безнадёжна. Высохла вся, кожа да кости.