Геннадий Казанцев – Не время для своих (страница 9)

А потом стали разбирать разорённое подворье, считать убытки, прикидывать, как поправить крышу до холодов. Жизнь продолжалась. И теперь их было двое — по-настоящему двое, без тайн и страха друг перед другом.

Глава 10. Что делать дальше

Несколько дней после набега ушли на то, чтобы привести заимку в порядок. Антон с Прохором перебрали обгоревший угол кровли, настлали новую дранку — благо старик умел всё, и Антон под его руководством быстро осваивал плотницкое дело. Похоронили Серко под старой сосной. Собрали и снесли в избу брошенное татями оружие — кривую саблю с зазубренным лезвием, рогатину, топор и тот самый самопал, что обронил в страхе один из беглецов. Прохор повертел самопал в руках, понюхал ствол.

— Фитильный, — определил он. — Стрелять-то умеешь, Антон?

— Не доводилось, — честно ответил тот. Стрелять из фитильного ружья семнадцатого века он, разумеется, не умел. Из современного автомата на сборах когда-то — да, но это была совсем другая наука.

— Научу, — сказал Прохор. — Пригодится. Времена такие, что без оружия в лесу — что без рук. Глядишь, ещё придут лихие. А ты их вдругорядь огнём заморским не больно-то напугаешь — пугало раз пугает, а кто очухается, тот и осмелеет.

Это было верно, и Антон это понимал. Фокус с фонариком и петардами сработал один раз, на внезапности, на ужасе. Но петарды кончатся, зажигалка иссякнет, заряд телефона и фонарика — тоже. Его «чудеса» были конечны. А вот уметь постоять за себя по-настоящему — саблей, ружьём, ножом, кулаком — нужно было учиться по-настоящему.

Вечерами, у лучины, они теперь говорили иначе — открыто, доверительно. Прохор больше не таился, и Антон, не открывая всей немыслимой правды о времени, рассказывал старику о «заморских краях» — а на деле о своём мире, переиначивая его на понятный лад. О городах, где дома выше самой высокой колокольни. О том, что люди там не пашут и не сеют, а живут иным трудом. О повозках, что ездят без лошадей. О вестях, что летят за тысячи вёрст в единый миг. Прохор слушал, разинув рот, и крестился, и говорил «врёшь, поди» — но слушал жадно, как ребёнок дивную сказку.

— И что ж, — спросил он как-то, — в краях тех всё хорошо? Сытно, мирно, нет ни войны, ни голода, ни мора?

Антон задумался. Как объяснить старику, что в том сытом, мирном, технологичном мире он, Антон, был несчастен? Что бежал оттуда — от пустоты, от одиночества в толпе, от жизни, которая казалась бессмысленной? Что здесь, на нищей лесной заимке, в дыму и холоде, среди опасностей, он впервые за много лет почувствовал себя живым?

— Сытно и мирно, — сказал он медленно. — А счастья… счастья там не больше, чем здесь, дедушка. Может, и меньше. Люди там сыты, да души у них голодные. Бегут куда-то всю жизнь, а куда — сами не знают. И друг другу — чужие. Вот ты меня, незнамо кого, накормил, приютил, спас. А там сосед соседа в лицо не знает.

Прохор покачал головой, не вполне понимая, но чувствуя за словами гостя какую-то горькую правду.

— Чудно́, — сказал он. — Сыты, а несчастны. Видать, не в одном хлебе дело-то. Душа — она своего просит.

И снова Антон поразился, как в простых словах этого неграмотного лесного старика заключена мудрость, которую его собственный, просвещённый век растерял и забыл.

Но главный разговор был о другом. О том, что делать дальше. Зима была на носу. Вдвоём зимовать на заимке было можно — припасов, хоть и пограбленных, при бережливости да с охотой хватило бы. Но Антон понимал: вечно отсиживаться в лесу нельзя. Он попал в этот мир не для того, чтобы стать вторым бортником. У него было знание. Знание того, что произойдёт. И где-то глубоко, ещё неясно, зрела мысль: а что, если это знание — не проклятие, а дар? Что, если он здесь не случайно? Что, если он может — должен — как-то повлиять на ход событий, помочь этой истерзанной земле, людям, среди которых оказался?

Мысль была дерзкой до безумия. Кто он такой, чтобы вмешиваться в историю? Один человек, без власти, без денег, без имени. Но мысль эта, раз появившись, уже не отпускала.

— Дедушка, — сказал он однажды. — Вот ты сказывал — есть тут невдалеке городок, крепостца на тракте, где воевода сидит. Далеко ли до неё? И что там за люди?

Прохор посмотрел на него внимательно.

— Зачем тебе? — спросил он. — В городе нынче опаснее, чем в лесу. Там и власть чужая может сидеть, и расспросят тебя, кто да откуда, а у тебя ни грамоты, ни поручителя. Сцапают как беглого или как лазутчика — и поминай как звали.

— А всё же, — настаивал Антон. — Кто там воеводой? За кого стоит — за поляков, за бояр московских, за себя?

— Болтают разное, — Прохор пожал плечами. — Сказывали, сидит там воевода из дворян, человек будто крепкий, ляхам присягать не схотел, за землю русскую стоять желает. Да только сила у него малая — гарнизон с гулькин нос, припасу мало, а кругом — то ляхи, то казаки, то тати. Долго ли продержится — Бог весть.

Антон молчал, думая. Воевода, не присягнувший полякам. Человек, стоящий за русскую землю. Может быть, именно с такими — с теми, кто не покорился, кто будет сопротивляться, из кого через год-полтора и сложится сила, что прогонит интервентов, — ему и стоит искать связи? Не сейчас, не сразу — он ещё слишком слаб, слишком чужд, слишком уязвим. Но в будущем. Когда обживётся, окрепнет, поймёт этот мир.

Он вспомнил записи в своём блокноте. 1611 год — Первое ополчение, неудача, гибель Ляпунова от казачьей розни. 1612 год — Минин и Пожарский, Нижний Новгород, поход на Москву, освобождение. Он знал, чем кончится. Знал победителей и побеждённых. Знал слабые места и роковые ошибки.

Что, если донести это знание до тех, кто будет сражаться? Предупредить о предательствах, о засадах, о роковых решениях? Подсказать? Один человек, знающий будущее, в нужном месте и в нужный час, мог бы изменить очень многое.

Голова кружилась от дерзости замысла. Антон одёрнул себя. Рано. Слишком рано. Сначала — пережить зиму. Окрепнуть. Стать здесь своим — настолько, чтобы ему поверили, чтобы его слушали. Обрести имя, лицо, место. А до тех пор — учиться, наблюдать, копить силы и знания.

— Дедушка, — сказал он наконец. — В город я покуда не пойду. Рано мне. Перезимуем здесь, коли пустишь. А по весне — поглядим. Чует моё сердце, что не зря я сюда попал. Что есть мне в этом мире дело. Только какое — пока сам не до конца разумею.

Прохор долго смотрел на него своими выцветшими, мудрыми глазами.

— Оставайся, — сказал он просто. — А дело твоё… коли Бог тебя сюда привёл, стало быть, и дело укажет. Всему свой час. Не торопи. — Он помолчал, потом добавил тихо, почти про себя: — А я, дурак старый, всё думаю — за каким делом Господь мог послать к нам человека из дальних краёв, что огонь в горсти держит да грядущее, поди, ведает… Ты ведь ведаешь, Антон? Грядущее-то? Я по глазам твоим вижу — знаешь ты что-то, чего нам знать не дано.

Антон вздрогнул. Старик был куда проницательнее, чем казался.

— Знаю, дедушка, — тихо признался он, потому что лгать этому человеку уже не мог. — Кое-что знаю. О том, что будет. Но молчу — потому что страшно. И потому что не время.

— Молчи, — кивнул Прохор. — Молчи покуда. Грядущее — оно тяжкое знание, не всякому впору. Но придёт час — и скажешь. Кому надо — скажешь. — Он перекрестился. — На всё воля Божья. А мы с тобой — людишки малые. Наше дело — зиму пережить да руки в работе держать. Остальное — Бог управит.

И они снова замолчали, глядя на догорающую лучину, каждый думая о своём. Старый бортник — о грядущей зиме, о потерянном Серко, о странном госте, ниспосланном ему на старости лет. И Антон — о страшном и сладком бремени знания, о дерзкой мечте, что зрела в груди, и о том, что, может быть, впервые в жизни у него появилась настоящая, большая цель.

За оконцем падал первый снег — крупный, медленный, бесшумный. Зима вступала в свои права.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗИМА

Глава 11. Первый снег

Снег, начавшийся вечером, к утру укрыл всё. Антон вышел из избы на рассвете — и замер на пороге, поражённый. Поляна, лес, ручей, борти на деревьях — всё было занесено чистым, нетронутым, искрящимся под низким солнцем покровом. Тишина стояла такая, какой он никогда не слышал в своей прежней жизни, — полная, ватная, абсолютная. Ни гула машин, ни шороха проводов, ни далёкого рокота самолётов. Только редкое поскрипывание ветвей под тяжестью снега да его собственное дыхание, паром встающее в морозном воздухе.

Это была иная зима — не та городская слякоть с реагентами и серым месивом под ногами, которую он знал. Это была настоящая, первозданная русская зима, белая и безмолвная, прекрасная и беспощадная.

— Лёг снег-то, — сказал вышедший следом Прохор, щурясь на белизну. — Раненько нынче. Стало быть, зима долгая будет да суровая. Готовиться надо.

И началась подготовка к зиме — работа, которая не оставляла ни минуты праздности и от которой зависела сама жизнь.

Прохор учил, Антон учился. Они заготавливали дрова — много дров, потому что русская зима пожирает их без счёта. Антон махал топором до ломоты в плечах, и теперь поленья летели от его ударов ровно и точно. Они конопатили избу, затыкали мхом и паклей щели между брёвнами, чтобы не выдувало тепло. Перебирали и пересчитывали припасы — то, что осталось после набега татей. Муки было мало, и Прохор хмурился: до весны могло не хватить. Значит, надо было добывать пропитание в лесу — охотой и рыбной ловлей.