Геннадий Казанцев – Не время для своих (страница 3)

Значит, надо понять, где он и когда. Наверняка. Дойти до людей, посмотреть, послушать — но осторожно, не показываясь.

Он принял решение и начал собираться. Палатку сложил — не бросать же единственное укрытие. Спальник, котелок, остатки еды — всё в рюкзак. Современную куртку из мембранной ткани он, поразмыслив, снял и спрятал в рюкзак тоже: слишком яркая, слишком гладкая, слишком чужая. Остался в простой клетчатой рубашке и тёмных брюках — это хоть отдалённо могло сойти за странную, но не вопиющую одежду. Ботинки трогать не стал: без них в лесу было не выжить.

Телефон он, поколебавшись, сунул во внутренний карман рюкзака, поглубже. Зарядки нет, толку от него мало, но это последняя ниточка к дому. К тому же там фотографии, карты — вдруг пригодятся.

Идти он решил вдоль реки. Реки всегда выводят к людям: на берегах ставят деревни, мельницы, переправы. Вода течёт куда-то, и куда-то она да приведёт.

Антон закинул рюкзак на плечи, поправил лямки, в последний раз оглянулся на поляну — место, где он перешагнул из одной жизни в другую, — и двинулся вниз по течению.

Идти было тяжело. Берег зарос так, что местами приходилось продираться сквозь кусты, обходить буреломы, спускаться к самой воде по скользким камням. Через час он взмок, исцарапал руки, дважды чуть не подвернул ногу. Но он шёл, и движение успокаивало, заглушало панику, которая иначе захлестнула бы его с головой.

Лес жил своей жизнью, не обращая на пришельца внимания. Дятел деловито долбил сухую осину. Белка, рыжей молнией мелькнув по стволу, замерла на ветке и сверху, без всякого страха, разглядывала странное двуногое существо. Из-под ног то и дело выпархивали птицы. Один раз Антон вышел на небольшую поляну и замер: на дальнем её краю, подняв увенчанную тяжёлыми рогами голову, стоял лось — огромный, тёмный, древний, как сам этот лес. Зверь несколько секунд смотрел на человека, потом неторопливо, с достоинством, ушёл в чащу. И ни тени страха, ни паники — будто человек тут был не хозяином, а редким, не очень опасным гостем.

«Здесь людей мало, — отметил про себя Антон. — Зверь человека почти не боится. Значит, охотятся редко или живут вдалеке».

К полудню река стала шире и спокойнее. Лес начал редеть, расступаться, и впереди Антон скорее почуял, чем увидел открытое пространство. Запах дыма усилился, к нему примешались новые: печёного хлеба, скотного двора, чего-то кислого — то ли браги, то ли квашеной капусты. Звуки переменились: послышался отдалённый лай собаки, мычание коровы, потом — голоса. Человеческие голоса.

Антон замер за стволом старой ели, сердце бешено заколотилось. Он осторожно выглянул.

За поворотом реки, на пологом склоне, раскинулась деревня.

Это была картина, сошедшая со страниц учебника истории, — но живая, дышащая, дымящаяся. Десятка полтора изб, сложенных из тёмных, потемневших от времени брёвен, под крышами из дранки и почерневшей соломы. Маленькие, подслеповатые оконца, затянутые не стеклом, а чем-то мутным — то ли бычьим пузырём, то ли промасленной холстиной. Покосившиеся плетни. Огороды с грядками. На задах — приземистые хлева, сараи, рубленые амбары на сваях-курьих ножках, чтобы мыши не добрались до зерна.

Над избами вились дымки — топили по-чёрному: дым выходил не через трубы, которых попросту не было, а через волоковые оконца под крышей и через двери. Оттого избы казались закопчёнными, а воздух над деревней дрожал и горчил.

По единственной кривой улочке, разъезженной до глубоких колей и подсохшей грязи, бродили куры. У плетня рылась в земле свинья с поросятами. Где-то блеяли овцы.

А люди…

Антон вгляделся, и у него перехватило дыхание. Люди были настоящими. Не актёры в костюмах, не реконструкторы. Их движения, их одежда, их лица — всё было пропитано суровой подлинностью.

Мужик в посконной рубахе до колен, подпоясанной верёвкой, в портах и лаптях, чинил у избы изгородь. Лицо его, заросшее густой бородой, было обветренным, тёмным от загара, изрезанным морщинами — лицо человека, всю жизнь работавшего под открытым небом. Баба в долгой рубахе и понёве, с убранными под платок волосами, несла на коромысле два ведра воды от реки — спина прямая, шаг плавный, отработанный годами. Стайка чумазых ребятишек, босых, в одних рубашонках, гонялась за собакой у амбаров.

Антон смотрел на них, спрятавшись за елью, и чувствовал, как последние сомнения тают. Это был не маскарад. Это была сама жизнь — тяжёлая, скудная, простая. Жизнь, которой не существовало в его мире уже четыре сотни лет.

Он попятился глубже в лес, опустился на поваленный ствол. Руки тряслись. Дыхание сбилось.

Это правда. Он действительно здесь. В прошлом. 1610 год. Россия. Смутное время — он смутно помнил из школьного курса, что начало семнадцатого века было одной из самых страшных эпох в русской истории. Голод, война, поляки, самозванцы, безвластие.

И он, Антон, тимлид из московского айти-офиса, оказался в самом сердце этого хаоса. Без денег, имеющих здесь хождение. Без оружия. Без навыков. Без понимания, как выжить.

«Спокойно, — приказал он себе, и голос внутренней головы был холодным и сухим, как протокол. — Паника — роскошь. Думай. У тебя есть ресурсы. Есть голова. Есть знания, которых нет ни у кого в этом веке. Главное — не выдать себя. Не показать вещи. Не говорить лишнего. Сначала — выжить. Потом — понять, как жить дальше».

Он сидел в тени и наблюдал за деревней до самого вечера, как разведчик за вражеским лагерем. Запоминал. Распорядок жизни. Как говорят — слов отсюда было не разобрать, но интонации, ритм речи он впитывал. Как одеваются. Что едят. Когда загоняют скотину. К сумеркам он знал об этом мире немного больше, чем утром. И главное — он решился.

Завтра он попробует выйти к людям. Но не здесь, не в этой деревне. Сначала нужно стать менее заметным. Нужна одежда. Нужна легенда. И нужно, наконец, понять язык — потому что от того, как он заговорит, будет зависеть его жизнь.

Глава 4. Зеркало будущего

Ночь Антон провёл в лесу, в стороне от деревни, не разводя огня — боялся, что заметят. Завернувшись в спальник под низкими еловыми лапами, он то проваливался в тревожную дрёму, то выныривал, вздрагивая от каждого шороха. Лес ночью жил своей, чужой жизнью: ухала сова, трещали сучья под чьими-то осторожными лапами, где-то далеко завыли волки — протяжно, тоскливо, от чего по коже бежали мурашки. Антон лежал, сжимая в руке нелепый перочинный нож — единственное подобие оружия, — и впервые в жизни так остро, всем телом, ощущал, насколько он, человек двадцать первого века, беспомощен наедине с дикой природой. В городе он был на вершине пищевой цепочки. Здесь — мягкой, безоружной добычей.

Под утро он всё же уснул по-настоящему и проспал почти до полудня, измотанный пережитым. Разбудило его солнце, пробившееся сквозь хвою, и собственный голод — острый, сосущий, требовательный.

Он сел, разломил последний сухарь, пожевал всухомятку. Воды набрал ещё с вечера из ручья. Запасы таяли катастрофически: горсть гречки, немного риса, полпачки чая, три сухаря. На два-три дня впроголодь. Дальше — либо учиться добывать еду в лесу, либо идти к людям. Лесная наука требовала времени, которого не было. Значит — к людям.

Но прежде, чем что-то предпринимать, он решил сделать главное: разобраться, куда и в какое время его занесло. Не верить телефону на слово, а проверить.

Антон достал устройство. Заряд — пятьдесят восемь процентов. Каждый процент теперь был на вес золота: розеток в семнадцатом веке не водилось. Он открыл фотоальбом, нашёл сохранённые офлайн-карты, которые по привычке программиста закачивал перед любой поездкой. Спутниковый снимок этого района Тверской области был у него — он же планировал поход. Вот река. Вот её излучины. Вот характерный изгиб, где он встал лагерем.

Он сличил рельеф местности с картой. Холмы, повороты реки, очертания берегов — всё совпадало с точностью. Он был в том же самом месте географически. Та же река, тот же берег. Изменилось только время.

Это окончательно убило последнюю надежду на то, что он просто заблудился и вышел к глухой деревне, где живут какие-нибудь старообрядцы или съёмочная группа исторического фильма. Нет. Место то же. Эпоха — другая.

Он открыл сохранённую офлайн-копию энциклопедической статьи — ещё одна привычка, тянущаяся со студенчества: закачивать себе всякую справочную всячину «на всякий случай». Среди прочего там была обзорная статья по русской истории. Антон лихорадочно листал, ища главу о начале семнадцатого века.

«Смутное время (Смута) — период в истории России с 1598 по 1613 год…»

Он читал жадно, и от прочитанного становилось всё холоднее.

1610 год. Один из самых страшных годов Смуты. В июле в Москве свергли царя Василия Шуйского, насильно постригли в монахи. Власть перешла к боярскому правительству — Семибоярщине. В августе бояре заключили договор с поляками и присягнули польскому королевичу Владиславу. Осенью в Москву должны были войти польские войска. По стране бродили шайки — казаки, поляки, литва, тушинцы, лихие люди всех мастей. Деревни жгли и грабили все кому не лень. Голод, мор, разорение. Страна фактически без власти, погружённая в хаос и кровь.

Антон отложил телефон и долго сидел, глядя в одну точку.